Такое восприятие было у меня, но я сильно надеялся, что ошибаюсь, что все разговоры, все тренировки, ничего не прошло даром, и видимость хауса, на самом деле, лишь отлично срежиссированная постановка. Нет коллективного разума, есть исполнение инструкций и приказов цента принятия решений.

— Чего они хотят? Мне стоит их боя… опасаться, — заволновался Павел Петрович.

— Одно ваше слово, Ваше Величество, и я разгоню толпу! — браво, поедая верноподданическими глазами своего императора, говорил Аракчеев.

Я не удержался и с укоризной посмотрел на Алексея Андреевича. Это на него всеобщее возбуждение и трансфер адреналина в голову так действует? Французская революция ничему не научила? Нельзя силой разгонять этих людей, которые в исступлении кричат во здравие императора.

Пока в толпе нет сакральной жертвы, пока народ не обезумел, почувствовав запах крови, она относительно безопасна. Один выстрел гвардейцев в сторону толпы и все — начало революции, так как в этой толпе немало людей с чувством собственного достоинства. И я не имею ввиду лишь стрелков. Тут есть купцы, тот же мой партнер Пылаев вывел всех приказчиков, продавцов и даже грузчиков. Есть тут и ремесленники, предполагаю, по тому, как растет толпа, присоединяются и другие люди, вероятно, студенты, как наиболее протестная категория во все времена.

— Канцлер, вы считаете, что толпа мужиков — это уместно? Или вы знаете больше моего? — спросил император. — Я не склонен, Михаил Михайлович испытывать больше потрясений, чем уже есть.

— Они вышли с крестами, иконами, с гимном России. Они любят вас, они пришли к вам. Выйдете к людям, Ваше Величество, помашите рукой — они своим правнукам рассказывать об этом будут, — сказал я.

Но хотелось, чтобы государь сам пришел к нужным выводам. Я подводил Павла к такому постулату: «На выручку пришла лишь часть военных, но народ любит императора и предан ему». И государь пришел к этому пониманию.

— Алексей Андреевич, а вы видите среди людей, что толпятся на Дворцовой площади и поют гимн, дворян? Судя по платьям, тут нет богачей, или даже обедневших дворян, — сказал Павел Петрович почти то, что я от него и ждал. — Меня же поразило понимание Павла, как выглядят дворяне, а как иные. На самом деле, во дворе было немало тех, кто одевался очень даже прилично.

И все же, после непродолжительного терзания, сомнений, император вышел к людям.

Это выглядело, как единение народа и самодержца. Павел, стоя на небольшом балкончике, плакал, народ ликовал. Люди надрывались, кричали, взывая к Богу. Стихийно… или не очень, но начался молебен и это было эпично. Все, как один встали на колени, кроме нас, правда, но пришедшие поголовно. Звучали «Отче наш», гремели мольбы о здравии гсоударя.

Находясь в эпицентре такой истерии невозможно оставаться спокойным. Так что даже я, понимая всю подноготную творящегося, пустил свою скромную мужскую слезу. Вначале тихо, но все более распыляясь, я уже скоро чуть ли не кричал молитвы вместе с народом. И, что поражало, — я был искренним.

Но, слава Богу, и этому пришел конец и мы могли с императором перекинуться словами.

— Что дать я могу этим людям? Денег? — спрашивал император.

— Если вы позволите, ваше величество, я быстро отдам приказ и рестораны выкатят бочки с пивом и вином, а на вертелах уже через час будут зариться коровы и свиньи, — сказал я. — Пусть хоть в этом, в малом народ порадуется, если нельзя получить более.

— Да, это будет правильно, — задумчиво сказал Павел.

Я уж было решил, что наживка не сработала, императорский карась не клюнул, но император посмотрел на меня и задумчиво спросил:

— А, что более разве ничего нельзя сделать для этих крестьян?

— Ну не отменять же крепость, ваше величество? Но если будет на то воля ваша, я предоставлю проект, что и как можно было бы сделать для облегчения жизни крестьян, а так же для развития промышленности в России, как выявлять и направлять новых Ломоносовых и Кулибиных из народа, — сказал я.