— Я бы сказал, что вы, сын мой, сгущаете тучи, но зерно истины в ваших словах есть. Продолжайте.

— Историю на реке Киндерка я затевал для своих нужд. Мне требовалась азотная кислота. Много. Однако же в процессе осознал, насколько острая и критическая нужда в селитре у нашего отечества.

— И здесь спорить не о чем. Хотя я все еще не понимаю, к чему вы говорите это мне?

— Мы с Александром Леонтьевичем наняли землекопом, которые возводят плотину. Даст Бог, к будущему году закончат. Еще сколько-то уйдет на наполнение этой запруды. Так что ранее чем в сорок шестом году мы не начнем. А технология, которую мы придумали в университете, новая. Ее отлаживать надо. Тут как бы не в сорок восьмом или даже пятидесятом нормально продукция пойдет.

— Понимаю. И?

— Мы с Николаем Ивановичем придумали запасной вариант, который никак мешать не станет этой плотине. Английская фабричная паровая машина мощностью в десять лошадиных сил стоит от тысячи до полутора тысяч рублей. И, если закупить хотя бы дюжину таких, мы сможем все собрать и запустить установки до конца года. Может быть, и не на полную мощность, но все же.

— И вы хотите, чтобы епархия дала вам на это деньги?

— Нет. Я хочу, чтобы епархия закупила на свои деньги эти машины. Под любыми благовидными предлогами. Например, желая поставить лесопилки или паровые мельницы. Потому как мне, скорее всего, их не продадут. Даже если бы у меня были пятнадцать-двадцать тысяч рублей для их приобретения.

— Почему же?

— У Лондона много своих людей в нашей многострадальной стране. Кто-то ими завербован. Кто-то куплен или держится шантажом. А кто-то и просто городской сумасшедший, вроде Чаадаева, который от чистого сердца верит в нашу неполноценность. Все эти люди — враги. И они, узнав о делах с селитрой, станут вредить. Вам они не посмеют мешать, тем более если формально паровые машину будут закупаться на иные цели.

— Вы понимаете, что пятнадцать-двадцать тысяч рублей — это большие деньги для епархии? ОЧЕНЬ большие.

— Понимаю. Но я мыслю, что весь прибыток от селитры направлять на местные пожертвования церкви, оставляя средства лишь на обслуживание этого предприятия и его развитие.

— А вам в этом какой интерес?

— Отработка технологии и опыт работы с паровыми машинами, которые я мыслю попробовать улучшить. С тем, чтобы позже уже самому изготовлять. Здесь. Для наших нужд. Чтобы не хуже английских. Оттого было бы недурно купить лучшие.

Архиепископ молчал.

Он думал.

Смотрел куда-то в пустоту и считал. Наконец, он спросил:

— Сколько с дюжины машин будет каждый год селитры?

— Даст Бог пятьсот пудов. Для начала. Дальше, как пойдет. Но я рассчитываю через год-два как минимум удвоить выработку.

— А что думает Николай Иванович?

— Лобачевский и Зинин придерживаются такого же мнения. И считают его осторожным. Мы сейчас осваиваем в физическом кабинете университета электролитическую очистку меди, после которой качество оборудования из нее существенно улучшится. Плюс проводим опыты с реакторной установкой, подбирая оптимальную ее форму и режим работы.

— Прошу, избавьте меня от таких деталей, я в них ничего толком не разумею. Значит, они считают так же?

Лев Николаевич извлек из кармана сложенный вчетверо листок и протянул его архиепископу. Тот открыл и быстро забегал глазами по строкам. Перед ним находилась записка от Лобачевского. И он, в отличие от Льва Николаевича, был куда оптимистичнее настроен.

— Значит, пятьсот пудов селитры в год.

— Доброй селитры. Наидобрейшей. Такой, которую англичане продают за самую высокую цену. А нам она станет обходиться в цену бросовой. И большая часть прибыли станет поступать пожертвованием на нужды епархии.