— Николай Иванович, — спешно попыталась сменить тему тетушка. — Что же такого было в заметках моего племянника, что вы, бросив все, прибыли к нам в гости?

— Мне хотелось бы узнать, чьи они на самом деле.

— Не могли бы вы уточнить вопрос? — равнодушно поинтересовался молодой граф.

— Откуда вы их взяли?

— Они прямо проистекали из того, что было написано в вашей работе, — пожал плечами Лев Николаевич. — Следовательно, я взял их у вас.

Лобачевский нехорошо прищурился, смотря прямо и пытаясь продавить дерзкого юношу. Но тот легко выдерживал эту игру, не испытывая никакого дискомфорта. Все ж таки личность внутри молодого тела сидела куда как опытная и повидавшая некоторое дерьмо. От кровавых ужасов во время полевых командировок на заре своей карьеры, то сурового прессинга в кулуарах, под ее закат.

Наконец, поняв, что так он ничего не добьется, Николай Иванович перешел к опросу. Лев Николаевич отвечал. Его образования вполне хватало для того, чтобы отвечать собеседнику по существу, не называя имен и формул. То есть, описывая сущность явлений или принципов.

Так и беседовали.

Сначала об издании. Лобачевский вдумчиво прошелся по нему и не успокоился, пока не понял — визави действительно понимает, что там написано. Потом «поработал» с тезисами самого Льва Николаевича, которые по ходу дела оказались изрядно дополнены. Например, молодой граф рассказал про псевдосферу, которая в известной степени описывает модель геометрии Лобачевского, а также про проективную модель Бельтрами и модель Пуанкаре, которые даже набросал на салфетках[1]. Выводя все это из того, что было в работе ректора. Да и более поздние вещи, связанные уже с многомерным пространством. Упомянул даже потенциальное подпространство, сиречь «варп» и «кротовые норы».

Николай Иванович не давил и даже не пытался.

Шел спокойный и рациональный обмен мнениями. Лаконично и сухо. Что завершилось переходом к следующему этапу — опросу молодого человека с явным желанием проверить его знания по точным наукам: от геометрии до химии. Благо, что молодой граф уже в целом ознакомился с местным положением в этих областях… в общих чертах. Поэтому почти не прыгал выше головы и обозначал явный фокус физико-математических взглядов и кругозора.

Пятнадцать минут длилась беседы.

Полчаса.

Час.

И что Пелагея Ильинична, что Владимир Иванович, что остальные присутствующие мало понимали, о чем идет речь. Ситуация усугублялась еще и тем, что как племянник, так и ректор говорили обрывками. Словно бы кусками тезисов. А дальше шло либо возражение, либо согласие, либо дополнение. Этой своей манерой они в чем-то напоминали юристов, оперирующих на заседании суда номерами статей и тезисами едва ли говорящим что-то для окружающих.

— Ну-с… — после очередной паузы произнес Лобачевский. — Удивили вы меня, молодой человек. Удивили.

— Отрадно это слышать от гения, открывшего новый подход к геометрии впервые за две тысячи лет. — чуть-чуть польстил ему Лев Николаевич.

— Если бы… — махнул Николай Иванович рукой.

— В нашем Отечестве всегда так. Даже сам Остроградский, что ныне поливает помоями вас и ваше открытие, в юности был гоним старшими товарищами, сумев получить славную репутацию только через работу во Франции. У нас, знаете ли, пророков в своем Отечестве не принято искать. И любой, кто хоть что-то не по регламенту говорит — уже бунтовщик. А вот ежели во Франции там, в Германии или даже, прости господи, Туманном Альбионе отметят успехи — то да… то это дело славно.