— Мда… — покачала головой Анна Евграфовна, отхлебнула чая и решила сменить тему. — Вы знаете, что он намедни явился к Карлу Генриховичу и заплатил за чтение выданных ему журналов?

— Заплатил?

— Три рубля. Тот больше взять не решился. Разрешив ему подержать их у себя еще два месяца, сверх оговоренного.

— А не продешевил ли наш торговец? — усмехнулась Юшкова.

— Он вообще брать денег не хотел, опасаясь моего гнева. Но ваш племянник пообещал ему ноги переломать и Карл Генрихович решил не искушать судьбу.

— Что-то мой мальчик слишком часто стал распускать руки. — скривилась тетушка. — Сначала эта ужасная история с Эдмундом Владиславовичем. Теперь это.

— А вы разве не слышали об истории на Оренбургской дороге?

— Нет. А что там произошло?

И графиня Шипова пересказала. Коротенько, минут на пятнадцать. Благо, что она заплатила очень немаленькие деньги и сумела восстановить историю в деталях.

— О боже! — ахнула Юшкова в который раз, качая головой. — Не могу поверить, что это мой племянник! Отчего же он нам ничего не сказал?

— Так он никому ничего не сказал. Но делом заинтересовалась полиция, все ж таки нападение на графа. И, судя по всему, с нашим польским другом все вышло совсем не случайно.

— Лёва же всегда был таким паинькой…

— Был… Люди порой меняются. — пожала плечами Анна Евграфовна. — Может, он так тяжело переживает гибель родителей? Это объяснило бы ту гордость, злость и обиду, с которой он воспринимает мою помощь.

— Сложно сказать… Машенька мне рассказывала, будто с ним какой-то приступ случился в дороге. С тех пор сам не свой. Они его не узнают. И с их болонкой тоже какая-то беда. Раньше она больше с Машенькой ходила, а Лёву чуралась, теперь же шагу от него не отходит. Вон, поглядите, — кивнула Пелагея Ильинична на небольшую белую собачку.

— В церковь ходили?

— А что там сказать? Непутевый племянник взялся за ум? Тем более что сам Лёва исправно посещает службу каждое воскресенье. Все чин по чину. О чем спрашивать? На что сетовать?

— Действительно, — улыбнулась Анна Евграфовна.

— Другое дело, что он отдалился от всех и как-то замкнулся. Раньше — болтал без умолку, утомляя всех своими рассуждениями о морали. Сейчас же — если и говорит, то либо шутку какую, либо по делу. Вставать начал ни свет ни заря. Читает много. Упражняется. Коленьку этим увлек. Теперь они оба на завтраке воняют как портовые грузчики.

— А что за упражнения такие?

— Увы, выяснить мне пока не удалось. Хотя я особо и не пыталась. Лёва же, при попытке расспросить, отшучивается в своей обычной манере, а Коля, насупившись, молчит.

— Какие-то новые шутки?

— Может, и новые, а может, он уже их где-то сказывал. Мне это не ведомо. Истории про мальчика Вовочку. Да порой они такие пошлые, что вгоняют меня в краску, а Владимир Иванович смеется, аки молодой жеребец — ему такая пакость по душе.

— Что же он такого говорит? — усмехнулась графиня.

— Даже не хочу повторять.

— Прошу вас, мне очень интересно.

— Нет. Сие постыдно.

— Пелагея Ильинична, — с легким сарказмом на лице произнесла Анна Евграфовна. — Разве могут быть между подругами какие секреты?

— Ну-с… извольте. Как-то на занятии учитель спросил у Вовочки, отчего людей больше, чем обезьян. И он ответил… кхм… — Пелагея Ильинична покраснела.

— Что же он ответил?

— Будто на деревьях нету никаких удобств для исполнения супружеского долга…

Так и болтали.