— Не верите вы в наших ученых. — криво усмехнулся Лобачевский.

— А вы никогда не задумывались, отчего они так себя ведут? Ведь вы согласны со мной по части их поведения? И не только ученые. Куда ни плюнь — обязательно на такого попадешь.

— Согласен, — после некоторой паузы ответил Николай Иванович. — Но почему? Не понимаю.

— Ответ на поверхности. Даже вот я выучился французский язык прежде русского. И так у нас повсеместно. Мы умом, — постучал Лев Николаевич по голове, — не воспринимаем это все своей Родиной. Мы все там, в Кёльне, в Париже, в Вене, во Флоренции… А здесь просто далекая колония с суровым климатом, которая деньги приносит. Глухая деревня. Как здесь может что-то славное родиться? — криво усмехнулся молодой граф.

— Ну, знаете ли, молодой человек! — возразила Пелагея Ильинична.

— А он прав, — хмуро возразил супруге Владимир Иванович. — У нас только и разговоров что о делах в Париже. А тут — лишь прибытки, недоимки и навары. Вон, даже супруг вашей подруги, Анны Евграфовны, что погрузился с головой в дела губернии. Мыслит, как ее устроить благостнее. А его изыскания кажутся людям смешными, вызывая в лучшем случае жалостливые улыбки. Хотя он старается и о городе печется. Однако понимания не находит…

— Милый друг, — с хорошо заметным металлом в голосе произнесла Юшкова, — давайте не будем обсуждать подобные вопросы в этом доме.

Лобачевский усмехнулся.

— Вот видите, Николай Иванович? — расплылся в широкой улыбке молодой граф. — Так что не унывайте и пишите, например, Гауссу. До меня доходили слухи, будто он и сам интересуется неевклидовой геометрией, но опасается.

— Ну что же, господа, — произнес Лобачевский, вставая, ибо дальнейшая беседа его уже не интересовала. — Я вынужден вас оставить. И могу сказать, что приятно удивлен. Можете считать, что Лев Николаевич прошел собеседование и уже зачислен на физико-математический факультет казеннокоштным[2]. Я о том сегодня же дам распоряжение…

С чем и удалился, формально раскланявшись.

— И как это понимать? — спросила Пелагея Ильинична у племянника.

— Милая моя тетушка, а разве есть разночтения? — улыбнулся ей Лев Николаевич. — Мы с братом Коленькой, видимо, будем учиться на одном факультете. Вы этому не рады?

Тетушка нервно дернула щекой.

— А как же карьера дипломата? — осторожно поинтересовался Владимир Иванович.

— Я едва ли подхожу для дипломата, — пожал плечами молодой граф. — Мне, признаться, до сих пор стыдно за ту выходку с Эдмундом Владиславовичем.

— И только за нее? — поинтересовался дядюшка с озорным взглядом, видимо, уже знал о той драки с деловыми. — Может, быть вы желаете выбрать себе военную службу?

— Я, право слово, не осилю. Мне лучше вообще горячительным не увлекаться. А какой же гусар без пуншу или шампанского? Вот. Опять напьюсь и чего-нибудь устрою, генералу в морду дам. С меня станется. На сем карьеру свою и завершу.

— Ой ли? — прищурился дядя, который, видимо, уже раскусил ту уловку племянника.

И Лев Николаевич, желая уклониться от опасной для него темы разговора, начал уводить ее в сторону анекдотами. Продолжив тему Шерлока Холмса, только более натурно, если можно так сказать.

Впрочем, дядя особенно и не давил.

Так — слегка подурачился.

Тетушка же была молчалива как никогда. Потому как ее непутевый племянник расстроил все планы, что она с таким усердием возводила.