Нодья в два бревна.

Время от времени фыркая и шипя от капелек жира. Над огнем на достаточном удалении висели ряды тонких ломтиков рыбы. И сохли до тех пор, пока не превратятся в совершенно каменные сухарики.

Заготовка припасов на зиму шла своим чередом.

Без соли.

Так-то она имелась, но не в таком количестве, чтобы тратить ее на всякие соленья. Вон — грибы тоже приходилось сушить. И прочие дары леса.

Очень для этого не хватало классической русской печи, но Неждан лишь вздыхал, представляя объем работ, который нужно провести для ее изготовления. А главное, непонятно было где ее ставить? В полуземлянке, в которой она займет больше половину площади? Или где? Так что он только воздыхал о печи, пользуясь кострами.

С ними, впрочем, получилось смешно и странно.

Он назвал его по привычке — нодьей. Отчего Вернидуб немало удивился. Сообщив, что похожим словом их дальние соседи называют любой костер. И у них он ничего подобного не встречал. Так что пришлось на ходу «рожать» новый термин и называть этот, весьма специфический тип костров «ночником». Ну а что? Горит долго, не требуя участия человека? Горит. А что еще нужно для ночных костров на биваке?

Но Вернидуб запомнил.

Его почему-то зацепило это слово. Так что пришлось Неждану оправдываться в более широком плане, дабы подтвердить его версию и успокоить. Показав ему несколько иных необычных костров, ссылаясь на то, что в голове они у него все так назывались. И конструкцию «ленивой» «финской свечи», и дакотский костер, дающий максимальный маскирующий эффект, и костер с «отражателем» и так далее. Выдав на-гора массу всяких конструкций и тупо перегрузив собеседника.

И тот отстал.

Вообще, въедливость и внимательность Вернидуба становилась порой очень душной и проблемной. Он порой тянул информацию из парня клещами, хватаясь за любую оговорку.

А сколько новых слов он у него «подцепил»!

О!

Иногда Неждану казалось, что словарный запас этого ведуна увеличился едва ли не вдвое…

Сейчас он сидел чуть в стороне и мездрил кожу.

Рыбью кожу.

С недавних пор парень решил попробовать и ее снимать. Во всяком случае с крупных экземпляров.

Чешую, кстати, не выбрасывали, а промывали с золой, чтобы обезжирить. А потом, просушив, складировали в корчагах как заготовку для клея. Не самого хорошего, но все же. Да и плавательные пузыри собирали.

В общем — дело шло.

Обрастая не только навыками, но и оснасткой с инструментами. Те же рамки для пялец пришлось изготовить хитрые с зажимами на растяжках. Разных размеров. Иначе приходилось долго морочиться. Или нож для снятия рыбьей кожи из кости делать. Такой — обмылком по форме, чтобы не порвать и не прорезать ее. Тонкая же. Как и терку для отделения чешуи…

Промысел мало по малу укреплялся и расширялся. Живности, которую удавалось брать в лесу на ловушки, это тоже касалось. Хотя ее поступало куда меньше.

А еще были птицы.

Много птиц.

На удивление. Видимо, практика охоты на них была совсем не распространенной. Вот Неждан и пытался развернуться вширь на этом поприще. Делая ставку на… бумеранг.

Да-да.

Обычный бумеранг.

Нормальный такой охотничий бумеранг. То есть, несколько искривленную охотничью палку с профилем самолетного крыла. Такие не возвращались, зато позволяли метнуть их далеко и сильно. Сохраняя энергию даже лучше, чем пули пращи или дротики атлатля.

В группы из нескольких птиц таким было «пулять» милое дело.

Не всегда удавалось попасть.

Навык сказывался.

Сильно.

Очень сильно.

Но все равно, за каждый выход на охоту удавалось снимать стабильно одну-две птички. Или больше.

Собственно, про эту метательную штуку Неждан вспомнил, когда Вернидуб кинул какую-то кривулю в птиц, попытавшихся налететь на сушившееся мясо.