Я бесшумно скользил на черном челне по недвижной водной глади; ветер не подгонял его, а он плыл и плыл… Близко, близко от тверди земной, под какими-то черными громадами – деревьями, что ли? – челн уткнулся в коралловую отмель и остановился. Было темно. Я с невыразимым ужасом уставился в землю, замер не шевелясь ожидая рассвета…

Наконец взошло солнце, большое и бледное, смертельно-бледное, словно возвещая конец света. Огромное мертвое солнце…

Мертвенные лучи осветили Бора-Бора. Я разглядел на берегу фигуры сидящих людей, словно бы поджидающих меня, и вышел из лодки…

Среди колонн серых унылых пальм сидели на земле женщины, обхватив головы руками, как на похоронах. Казалось, они сидят так целую вечность, занавесившись длинными волосами; сомкнув веки, не шевелясь. Но я ощущал их взгляды, устремленные на меня сквозь опущенные веки…

В центре на панданусовом ложе покоилась прозрачная белая фигура…

Я подошел к призраку и заглянул в лицо. Это была Рараху. Она открыла мертвые глаза и захохотала.

И в этот миг погасло солнце. Я снова очутился во мраке. Над головой со свистом промчался страшный шквал, и ужас обуял меня. Гнулись, как тростинки, гигантские пальмы; под сенью их сидели татуированные призраки; скелеты, окрашенные красной землей полинезийских кладбищ… С потусторонним звуком шуршало море на коралловых рифах; синие крабы, спутники мертвецов, пищали во тьме… А в центре этого хаоса лежало детское тело Рараху в саване черных волос; глазницы ее были пусты – и она смеялась леденящим душу смехом, вечным смехом тупапаху…

«О мой друг дорогой! О цветок мой душистый вечерний! Сердцу моему больно, что я тебя больше не вижу. О звезда моя утренняя! Глаза мои исходят слезами, что ты не возвращаешься.

Привет тебе в истинном Боге и вере Христовой.

Твоя подружка Рараху».