|
– Тебя труднее порвать на кусочки. В их умах на твой счет существует определенный барь-ер, потому что ты – патриций из Юлиев. А Габиний, он – как выразился Гортензий? – прихлеба-тель и шлюха. Пиценец и Помпеев прихвостень. Поэтому его можно искусать безнаказанно. Кроме того, он находился ближе к Пизону, чем ты. И не заслужил вот этого, – Цицерон показал на венок из дубовых листьев на голове Цезаря. – Думаю, еще не раз пол-Рима возмечтает о том, чтобы уничтожить тебя, Цезарь… Интересно, какая группа добьется в этом успеха? Определен-но не та, которую возглавит какой-нибудь Пизон. Шум драки, кипевшей снаружи, стал громче. Вдруг Пизон ворвался обратно в Палату. За ним гнались представители профессионального плебса. Вбежавший вслед за Пизоном Катул спрятался за одной створкой открытой двери, Гортензий – за другой. Кто-то подставил Пизону подножку, и он упал. Его снова вытащили наружу. Голова его была в крови. – Похоже, дело серьезное, – поставил клинический диагноз Цицерон. – Пизона могут за-бить. – Надеюсь на это, – сказал Цезарь, не двинувшись с места. Цицерон хихикнул: – Ну, если ты не шевельнулся, чтобы помочь, не вижу, почему это должен делать я. – Габиний отговорит их, и это будет в его пользу. Кроме того, здесь, наверху, тише. – Поэтому я и пересел сюда. – Я так понимаю, – заговорил Цезарь, – ты за то, чтобы Магн получил это назначение? – Определенно. Он хороший человек, даже если и не принадлежит к партии «хороших лю-дей». Больше никто не справится. У них и надежды на это нет. – Такой человек есть, ты же знаешь. Но все равно они не поручат этого мне, а я действи-тельно думаю, что Магн сможет это сделать. – Иллюзия! – воскликнул Цицерон. – Существует некоторая разница между правдой и иллюзией. – И ты знаешь ее? – Конечно. Они помолчали немного, потом, когда шум на улице стал затихать, поднялись, спустились вниз, на пол, и вышли в портик. Стало ясно, что победа на стороне союзников Помпея. Пизон сидел на ступеньке, залитый кровью, вокруг него хлопотал Катул. Гортензия нигде не было видно. – Ты! – с горечью крикнул Катул, когда Цезарь поравнялся с ним. – Ты предал свой класс, Цезарь! Я говорил тебе это еще много лет назад, когда ты пришел просить меня взять тебя на службу в мою армию против Лепида! Ты ничуть не изменился. Ты никогда не изменишься, ни-когда! Всегда ты будешь на стороне этих подлых демагогов, поставивших своей целью разру-шить верховенство Сената! – В твоем возрасте, Катул, стоит несколько раз подумать, прежде чем претендовать на что-то и разевать рот, сморщенный, как анус кошки. По-твоему, вы, ультраконсерваторы, справитесь с пиратами? – равнодушно отозвался Цезарь. – Я верю в Рим и в Сенат. Но ты ничего не добьешься, противясь переменам. В конце концов, их сделала необходимыми ваша некомпетентность! – Я буду защищать Рим и Сенат от выскочек, подобных Помпею, пока не умру! – Глядя на тебя, могу уверенно заключить, что этого ждать недолго. Цицерон, который уже уходил, желая послушать, что говорит Габиний с ростры, повернулся к лестнице. – Следующее собрание плебса послезавтра! – крикнул он на прощание. – Вот еще один, кто уничтожит нас, – сказал Катул, презрительно скривив губы. – «Новый человек», бойкий на язык и с головой, слишком большой, чтобы пройти в эти двери! На следующем заседании Плебейского собрания Помпей стоял на ростре рядом с Габини-ем, который теперь предложил свой lex Gabinia de piratis persequendis, назвав при этом имя чело-века: Гней Помпей Магн. Судя по приветственным возгласам, все изъявляли согласие. Хотя Помпей был посредственным оратором, он обладал кое-чем более ценным, нежели умение крас-но говорить: он был светлым, чистосердечным и обаятельным – весь, от больших голубых глаз до широкой, открытой улыбки. |
