|
Когда погребальный обряд закончился, Катон сам собрал пепел и положил его в красивую маленькую коробочку, с которой не расставался, пока через год не приехал в Рим и, как велел долг, не отдал ее вдове Цепиона. Он написал письмо в Рим с инструкциями, как поступить с завещанием Цепиона, пока он сам не вернется, и очень удивился, узнав, что ему не надо писать Рубрию в Фессалоники. Этнарх уже известил Рубрия о смерти Цепиона – в тот самый день, когда это произошло, и Рубрий увидел свой шанс избавиться от докучливого магистрата. Вместе с изъявлениями соболезнования в Эн прибыли все вещи Катона и Мунация Руфа. «Друзья, ваш год службы уже подходит к концу, – было начертано в послании идеальным почерком губернаторского писаря, – поэтому я разрешаю вам не возвращаться в Фессалоники. Наступила зима, и бессы ушли домой, к Дунаю! Отдохните подольше на Востоке и постарайтесь наилучшим образом пережить случившееся». – Так я и сделаю, – сказал Катон, держа коробочку с прахом. – Мы поедем на восток, а не на запад. Он изменился, поняли Афинодор Кордилион и Тит Мунаций Руф. Катон всегда был «работающим маяком», посылающим свой сильный, негаснущий луч во все стороны. Теперь свет погас, как будто его выключили. Лицо – то же самое, даже не похудевшее, но теперь пугающий голос звучал совсем по-другому, монотонно. Катона ничто не волновало, он не проявлял энтузиазма, ничем не возмущался, не сердился. И хуже всего, он стал пассивным. Только Катон знал, каким сильным он должен быть, чтобы продолжать жить. Только Катон знал о своем решении: никогда снова не поддаваться этой пытке, этому опустошающему чув-ству. Любить – значит терять навсегда. Поэтому – вечное проклятие любви. Катон больше нико-гда не полюбит. Никогда. Пока маленькая грустная компания из трех свободных и трех слуг-рабов брела по Эгнациевой дороге к Геллеспонту, вольноотпущенник по имени Синон стоял, облокотившись на леер маленького судна, несущего его по Эгейскому морю. Свежий зимний ветерок гнал корабль в Афины. Оттуда Синон направится в Пергам, где его ждет остальная часть золота. В этом он не сомневался. Она слишком хитра, чтобы не заплатить полностью, эта знатная патрицианка Сервилия. Какой-то миг Синон думал о шантаже, но потом засмеялся, пожал плечами и кинул искупительную драхму в пенящийся след корабля – как дань Посейдону. «Доставь меня невредимым, Отец Глубин! Я не только свободен, я богат. Львица в Риме может быть спокойна. Я не потревожу ее, потребовав еще денег. Вместо этого я увеличу то, что уже принадлежит мне по праву». Львица в Риме узнала о смерти своего брата от дяди Мамерка, который явился к ней, как только получил письмо от Катона. Она пролила слезы, конечно, но не очень много: дядя Мамерк прекрасно знал, что она чувствует. Инструкции ее банкирам в Пергаме были посланы сразу по-сле отъезда Цепиона. Сервилия решила рискнуть и опередить случившееся. Умная Сервилия. Ни один бухгалтер, ни один банкир не будет иметь повода удивляться тому обстоятельству, что после смерти Цепиона его сестра послала большую сумму вольноотпущеннику по имени Синон, который должен получить ее в Пергаме. Позднее в тот же день Брут сказал Юлии: – Я должен изменить свое имя. Удивительно, правда? – Тебя усыновили в чьем-то завещании? – спросила она, хорошо зная, в каких обычно слу-чаях человек меняет свое имя. – Мой дядя Цепион умер в Эне, и я – его наследник. – Печальные карие глаза наполнились слезами. – Он был хорошим человеком. Он мне нравился. В основном, думаю, потому, что дядя Катон обожал его. Бедный дядя Катон приехал к нему, но опоздал всего на час. Теперь дядя Ка-тон говорит, что долго не вернется домой. Я буду скучать по нему. – Ты уже скучаешь, – сказала Юлия, улыбаясь и сжимая руку Брута. Он улыбнулся ей и ответил на рукопожатие. Нет нужды беспокоиться о поведении Брута по отношению к своей нареченной. |
