А ночи? Кто-нибудь мог подсказать ему, научить, что делать с ней ночью?!.

Ну ладно, сначала он все списывал на ее девичество и ждал, когда она наберется опыта и разберется, что к чему… Не вышло, он промахнулся. Настя быстро забеременела и стала бояться за ребенка. Поэтому постель пришлось вообще отменить, пока не родилась Сашка.

Потом у Насти долго болели швы, и начались бессонные ночи, наполненные детским жалобным, тоненьким плачем. Хотя у ребенка имелись няни в двойном комплекте — тесть нашел и оплатил.

Кто ей еще был нужен? Но уж, во всяком случае, не он, не ее вроде бы любимый муж Артем Тарасов, которого она сама себе выбрала наперекор желанию и воле отца.

Артем догадывался об этом. Любви между Настиными родителями и им не наблюдалось. Да пусть, лишь бы она наблюдалась между молодыми Тарасовыми… Но этого тоже не было.

Когда Настя начала ревновать и стала делать это с завидным удовольствием и регулярностью, Артем понял, что пришла пора искать женщину. И даже не одну. Иначе он сойдет с ума… И, в конце концов, опустит Насте на голову гантель или чугунную сковородку. Что окажется под рукой.

Поговорить с женой и выяснить их отношения он не сумел: Артем по своей природе был неоткровенен, малоразговорчив и до объяснений неохоч. Очевидно, потому, что слова давались ему с большим трудом.

Дача на Икше принадлежала тестю. Шикарный двухэтажный дом в поселке летчиков-испытателей, недалеко от знаменитой избушки, возведенной хитроумным владельцем из бутылок.

Артем затормозил у ворот, почти врезавшись в них и в изнеможении откинулся на спинку сиденья.

Как это они доехали целыми и невредимыми?!.

Юля, не заметившая ничего необычного в их поездке, с детским интересом и любопытством рассматривала необычный участок. Тесть оформил сад по-английски. Рабочие под руководством модного дизайнера провели четкие песочные дорожки, устроили газоны и насадили низкие кусты. Стараниями садовника все это великолепие поддерживалось в идеальном состоянии.

Артем не любил Икшу. Его раздражали, едва ли не доводили до бешенства, которое приходилось постоянно скрывать, и эти геометрически ровные дорожки, и этот разлинованный, разграфленный участок, где все отлично продумано и измерено до миллиметра. Здесь он наконец догадался, почему тоску называют зеленой.

Его не радовали ни водохранилище, ни лес, ни песчаные пляжи. Он терпеть не мог своих высокопоставленных соседей, хозяев соседних дач, и Дом творчества актеров, где еще хорошо помнили Смоктуновского, а сейчас отдыхали то Любшин, то Глаголева, то Невинный. Тарасов приезжал на дачу исключительно ради дочки, без которой начинал тосковать и мучиться уже на второй день ее отсутствия.

Артем всегда рвался к себе на Сенеж, где холодное, ледниковое озеро бесстрастно распласталось под просторным небом, не обращая внимания ни на бег времени, ни на смену поколений, ни на людей, суетящихся вокруг. Но к матери он сейчас вырывался крайне редко, да и особой близости с ней, так же как и с отцом, у него никогда не было. Только один Сенеж продолжал его звать, манить, абсолютно ничего для этого не делая, равнодушный и безучастный ко всему на свете.

Но, как известно, прожить жизнь у озера невозможно. Нельзя всю жизнь брать его силы, тянуть из него красоту и покой, довольствоваться его глубиной и безмятежностью. Приходит время, когда источник сил и покоя нужно искать в самом себе.

Или в людях, рядом живущих. Артем предпочел последний вариант. И продолжал вспоминать Сенеж.

Только там змеились безупречно-четкие, длинные до бесконечности лыжни, ласково и заботливо уводящие за собой далеко за озеро… Только там падал на лицо с веток деревьев холодный и чистый, добрый снег… Только там летом покачивались на волнах лодки рыбаков, которым лишь на Сенеже удавалось наловить столько рыбы… Только там по осени неповторимо пахло сыростью и грибами… Только там весной ручьи яростно били с берега в озеро', принимающее их сдержанно и величаво…

Артем к Москве привыкал долго и с трудом, сначала в городе он просто задыхался.