— Мало дали живодерам, — шутил я, — за Розу.

— У нас самый гуманный суд в мире, — беззаботно смеялась Александра.

— Значит, нам с тобой ничего не грозит.

— Нам? Ты о чем, Дима?

— О наших делах, — перевел тему разговора.

Заметно темнея лицом, Александра махнула рукой в сторону окна, где гулял, как денди по strit, новый день:

— Может, бросим все это! — предложила. — Перелетим в теплые края…

— Только не говори о Майями! — возопил. — Что там делать? Хочешь, чтобы мы жили, как в пластмассовом ведре.

— А здесь живем как?

— Как на свалке, — не без пафоса проговорил. — Но это наша свалка.

— Ты мальчишка…

— А если серьезно, — проговорил с нажимом, — не хочу быть «говны».

— Как? — удивилась. — Кем?

Я объяснил: однажды известный актер театра и кино так изрек о своей «благородной» профессии: «Намажем морды и ходим, как говны». Так вот: не хочу ходить в качестве «говны». И буду делать все, чтобы не находиться в подобном состоянии. Такая вот у меня причуда. Каприз. Вычура моей души.

— Все-все, — пыталась ладонью прикрыть рваную рану моего рта. — Я поняла тебя, милый ты мой «говны».

— Александр-р-ра! — прорычал.

— Ах, ты ещё и кусаешься! — дурачилась. — Ну после этого ты и в правду «говны».

— Отшлепаю!

— А я тебя!..

Только через час мы сумели выбраться из любовного водоворота — и то, подозреваю, чудом. Измаянные иступленной любовной стихией наши тела пали на дно плота, роль которого исполняла кровать, и лежали на нем без движения, словно не желая возвращаться в мир жалких и суетных фантомов, уверенных, что их жизнь полнокровна и счастлива.

— Ты как, — спрашиваю, — жива?

— Чувствую себя, как Жанна Д'Арк, которую распяли…

— Ее, кажется, сожгли?

— Сначала распяли, а потом сожгли, — покачивает головой. — И где же мой жиголенок научился такому ремеслу?

— О чем ты? — валяю дурака.

— Наш Дима большой мастер по гончарному ремеслу, если допустить, что женщина — глина.

— Что на это сказать? — дурачусь, выпячивая грудь. — Талант, мать.

— Ах, у нас одаренный, оказывается, мальчик, — восклицает и снова пытается нырнуть в омут страсти.

— Прекрати, — спасаюсь от её инициативных губ. — За последствия не отвечаю.

— М-да, игрушечка, — потягивается с удовольствием, — для дам. — И делает решительный вывод. — Игрушка моя! — Капризничает. — Никому не отдам! — Целует.

— Александра! — пытаюсь остановить.

— Ах, какой стойкий солдатик, — шалит. — Равняйся! — Командует. Смирно! — Смеется. — Сейчас будет объявлена благодарность от командования…

Надо ли говорить, что благодарность от командования была принята по всем правилам уставной службы. В конце концов мой стойкий солдатик рявкнул нечто похожее на «Служу Отечеству!» и мощно салютовал.