|
Несколько минут делал глубокие вдохи и выдохи. Потом открыл глаза. И разумеется, ничего не увидел. Потому что было очень темно и я был засыпан мусором. Правда, я мог шевелить руками, и сразу же что-то укололо меня в один из оставшихся пальцев. Сильная боль. Это я наткнулся на граммофонную иголку, и теперь у меня в руке торчала острая заноза размером с кинжал. Мне надо было только добраться до стенки пакета — а я был как раз в его центре, — тогда у меня появился бы шанс. Итак, я пополз через все это клейкое, вонючее безобразие, наступил на зубного врача и на пациента, пробрался сквозь томатную пасту и кофейную гущу и ухватился за пластик пакета. Я ударил по нему кинжалом, еще и еще. Я колол, буравил, рвал. Наконец мне удалось протолкнуть занозу сквозь жесткий пластик и вскоре, дергая и вырывая куски, я сделал отверстие, через которое можно было выглянуть наружу. Я увидел кусок стены, серый, покрытый плесенью. Через десять минут я прорвал дыру, в которую проходила моя голова. Я оказался в подвале, это-то ясно, в темном подвальном помещении. Не большом, не маленьком, пустом, если не считать мешков десять, которые, рядком прислоненные к стене, казалось, ожидали казни. Ути что, складывает свой мусор в подвале? Теперь я как следует взялся за пакет и скоро оказался на свободе. Съехал по пластиковой стенке на пол.
И вот я сижу, покряхтывая, прислонившись к мусорному мешку. Вокруг меня высокие стены из тесаного камня, на них полно паутины. Там и здесь ящики и коробки, все в серой пыли. В конце стены открытая дверь, кажется, она ведет в другое помещение, там мерцает слабый свет. Только я собрался встать и пойти к тому просвету, как услышал шум. Сдавленный, отчаянный стон. — О горе! — едва слышно восклицал, почти рыдая, чей-то голос. — Помоги мне, Господи! Не оставь меня! — Кобальд? — заорал я и вскочил на ноги. — Ты там, внутри? — Да, Господи! — ответил голос. — Это я. Твой Кобальд. Смотри, я торчу здесь в нечистотах, в мусоре, Господи. Помоги мне выбраться, иначе, о горе, горе, меня отвезут на мусоросжигательный завод! Я приставил граммофонную иголку к гладкой поверхности мешка, на уровне голоса, и прокричал: — Не волнуйся, сын мой! Через десять минут я вытащу тебя! Правда, мне потребовалось больше получаса, чтобы прорвать отверстие в пластике, в которое мог пролезть Кобальд. К тому же он оказался выше, чем я предполагал, — между салатными листьями и пустой консервной банкой из-под тунца. И еще почти столько же времени понадобилось, чтобы он пробрался ко мне. Наконец появилась его голова, к ней прилепился кусочек салатного листа. — Фиолет! — произнес он. — Приветствую тебя. То-то я удивился, что Бог разговаривает в нос. Мы помогли друг другу почиститься — кроме соуса на мне было несколько кусочков абрикоса и луковая шелуха — и пошли, держась за руки, к просвету в стене. Оттуда мы заглянули в еще одно подвальное помещение, размером почти с футбольное поле, тоже почти пустое и темное. Из единственного люка — далеко, на другом конце зала, — косо падал свет, широкий луч солнечного света, образуя на полу светящийся квадрат. В этом квадрате сидели, ходили, танцевали маленькие фигурки, некоторые как раз строили пирамиду, а когда она зашаталась и опрокинулась, мы услышали тихий визг. То были существа с бородами, в куртках и шапочках. Не меньше десятка, а может, и больше. Мы все еще держались за руки, и Кобальд так сильно сжал мою правую ладонь, что оставшиеся пальцы раскрошились. И хотя я это почувствовал — было не больно, а щекотно, — но не мог отвести глаз от чуда. От этих освещенных небесным светом фигур гномов. Кобальд тоже лишился дара речи, вернее, почти лишился, потому что он не то стонал, не то молился высоким фальцетом, переступая при этом с ноги на ногу, как боксер, получивший сильный удар. |
