– Никому я об этом не говорила. А то, что ты хам, в редакции без меня все знают. Так что никакой тайны я не разгласила.

– Разгласила. Между делом. Вспомни. Однажды к тебе подкатился галантный молодой человек из Тюмени. Пригласил в ресторан. В «Прагу»?

– В «Царскую охоту».

– О! Расспрашивал о «Курьере». Было?

– Ну, было. Но ни о чем он меня специально не расспрашивал. Обычный треп. Кто с кем, что да как. Сам знаешь, ребята из провинции падки на московские сплетни.

– Когда это было?

– Давно. С полгода назад. Летом.

– С полгода назад? – переспросил Лозовский. – Не путаешь?

– Лозовский! Я была в черной косухе и в черных джинсах. И ужасно потела. Ты же помнишь, какое было лето.

– А снять косуху?

– Сняла. Но все равно потела. Такое не забывается.

– Почему?

Милена засмеялась:

– Он спрашивает почему! Знаешь, в чем твоя проблема? Ты видишь в женщине только верхнюю половину. От пупа и выше.

– Напраслина! – обиделся Лозовский. – Ножки я тоже вижу.

Особенно такие, как у тебя. И хотел бы не видеть, но как,

Миленочка, как?! И коленочки вижу. А обо всем остальном догадываюсь.

– Хочешь взглянуть?

– Ни Боже мой! – испугался Лозовский. – Воображение всегда богаче натуры. Оно некритично. А глаз – штука безжалостная. Вечно он все выискивает. Даже на солнце находит пятна.

– Говнюк ты все же, Лозовский. Но я все равно почему-то не могу на тебя злиться. И «Курьер» почему-то люблю. Что-то в вашем долбанном «Курьере» есть. Что, Лозовский?

– Свобода, Милена.

– Не понимаю я тебя. Все у тебя есть, упакован по полной программе. Совладелец газеты. Жил бы в свое удовольствие.

Вместо этого вкалываешь, как нештатник. Зачем тебе это надо?

– Я и сам иногда задаю себе этот вопрос.

– И как отвечаешь?

– По-разному. Чаще – никак.

– Ладно. Спасибо за кофе. Я сомневалась, нужно ли приезжать. Но, пожалуй, хорошо, что приехала, – проговорила Милена, вставая и оправляя юбку. – Знаешь, почему?

– Почему?

– Расставаться со злобой – это самой себе портить нервы.

И цвет лица. Расставаться нужно с улыбкой.

– А я что делаю? – с готовностью подхватил Лозовский и изобразил на своем длинном лице лучезарнейшую улыбку. Но едва за Миленой закрылась дверь, улыбка утратила лучезарность, превратилась сначала в гримасу, а затем и вовсе исчезла, лицо стало равнодушным, сонным, угрюмым.

«Черная косуха, жарко, потела».

Как много информации несет в себе иногда такая вот сущая ерунда. И информация эта была такого рода, что от душевного миропорядка, который Лозовский изо всех сил старался сохранить в себе, не осталась и следа – как Мамай прошел.

Он набрал номер отдела проверки:

– Регина у вас? Скажите, что я ее жду. И по пути пусть найдет Тюрина.

Через несколько минут стеклянная дверь загона открылась.

С тяжеловесной милицейской галантностью следователя, впускающего в кабинет подследственную, Тюрин пропустил впереди себя Регину и молча прошел к своему столу. Регина презрительно бросила:

– Ушла наконец эта бизнес-шлюха?

Лозовский укоризненно покачал головой:

– И это дочь дипломата! А что бы ты сказала, если бы была из простой интеллигентной семьи?

– Так бы и сказала: блядь!

– Петрович, по-моему, она нас ревнует.