Через два дня они шли из квартиры Барбары к конторе, где она работала. День стоял ясный и холодный, солнце только-только встало, тротуар серебрился от инея. Очереди за пайками выстраивались в семь утра, женщины в черном уже ждали у пунктов выдачи на Калле Майор.

Вдруг они замолкли и устремили взоры вдоль улицы. Барбара увидела две конные повозки. Когда они проезжали мимо, пахнуло свежей краской, на телегах стояли маленькие белые гробы для детей — покойников с незапятнанными душами. Католический обычай сохранялся. Женщины молча и без всякого выражения смотрели на повозки. Одна перекрестилась и заплакала.

— Люди на грани, — сказала Барбара. — Они больше не выдержат. Повсюду смерть!

Она тоже залилась слезами прямо на улице. Берни обнял ее одной рукой, но Барбара скинула ее с себя:

— Я вижу в гробу тебя! Тебя!

Он взял ее за плечи, отстранил от себя на расстояние вытянутой руки и посмотрел в глаза:

— Если Франко возьмет Мадрид, тут начнется резня. Я их не брошу. Нет!

Наступило Рождество. Они съели жирную тушеную баранину в квартире Барбары, потом поднялись в спальню, лежали в обнимку и разговаривали.

— Не такого Рождества я ждала, — сказала Барбара. — Думала, буду в Бирмингеме, пойду с мамой и папой к сестре. Через пару дней мне всегда становится неспокойно и хочется расстаться с ними.

Берни прижал ее к себе:

— Как им удалось заставить тебя так плохо о себе думать?

— Не знаю. Как-то само получилось.

— Ты, наверное, злишься на них.

— Они никогда не понимали, почему я пошла работать в Красный Крест. — Барбара провела пальцем по груди Берни. — Им больше хотелось бы видеть меня замужем, с детьми, как Кэрол.

— Ты хочешь детей?

— Только когда закончится война.

Берни раскуривал для них обоих сигареты, возился с ними в темноте. Его подсвеченное красным лицо было серьезно.

— Я разочаровал своих родителей. Они считают, я пустил по ветру все, чему научил меня Руквуд. Лучше бы я вообще не выигрывал эту чертову стипендию!

— Школа тебе что-нибудь дала?

Берни горько рассмеялся:

— Как говорил Калибан, «меня там обучали языкам, так что теперь я умею сквернословить».

Барбара положила ладонь ему на сердце и почувствовала легкое биение — тук-тук.

— Может, это нас и свело. Два разочарования. — Она помолчала. — Ты веришь в судьбу, Берни?

— Нет. В историческую предопределенность.

— А в чем разница?

— На предопределенность можно повлиять, помешать ей или поторопить. А судьбу никак не изменишь.

— Я хотела бы, чтобы моя предопределенность была с тобой.

Она почувствовала, как его грудь резко поднялась и опустилась.

— Барбара?

— Что?

— Ты знаешь, что я уже почти здоров. Через пару недель меня отправят в новый тренировочный лагерь в Альбасете. Вчера мне об этом сказали.

— О боже!

Сердце у нее упало.

— Прости. Я ждал подходящего момента, но его не было… и быть не могло.

— Да.

— Думаю, раньше мне было безразлично, жить или умереть, но теперь все иначе. Теперь, когда я возвращаюсь на фронт.

Две недели после отъезда Берни Барбара на получала никаких вестей. Она ходила на работу и кое-как проводила там день, но когда возвращалась в квартиру и его там не было, казалось, тишина разносилась по дому эхом, будто Берни уже мертв.

В первую неделю февраля пришла новость, что фашисты двинулись в наступление к югу от Мадрида.