— По крайней мере, в «Рице», судя по еде, — отозвался Гарри.

— О, как и в других местах. Заново открываются театры, к примеру оперный. Помню, старый король однажды говорил со мной. Он был очарователен. Легок в общении. — Гоуч вздохнул. — Думаю, генералиссимус с удовольствием пригласил бы его в страну, но Фаланга этого не допустит… Жалкие показушники! Вас обсыпали мукой в четверг, как я слышал?

— Да, обсыпали.

— Грязное отребье!.. У него габсбургская челюсть. Выступающая.

— Что?

— У короля Альфонсо. Совсем немного. Бремя королевского происхождения. Герцог Виндзорский был проездом в Мадриде, вы знаете, в июне. Когда сбежал из Франции. — Гоуч покачал головой. — Его буквально бегом провели через посольство и отправили в Лиссабон. Никакого официального приема, ничего. А ведь когда-то он был королем.

Гарри вновь обвел взглядом стол и подумал, какие выводы сделал бы из подобного осмотра Берни?

— О чем задумались? — спросил Толхерст.

Гарри повернулся к нему и тихо ответил:

— Иногда я чувствую себя как в Стране чудес. И не удивился бы, появись за столом белый кролик в костюме.

— О чем вы? — озадаченно спросил Толхерст.

Гарри рассмеялся:

— Они понятия не имеют, что там за жизнь. — Он кивнул в сторону окна. — Вы когда-нибудь замечали, Саймон, какое жалкое существование влачат люди в этом городе?

Толхерст задумчиво сдвинул брови. Сквозь гомон разговора Гарри уловил резкий голос посла:

— Эти специальные операции — полное безумие. Я слышал, высланные из страны испанские республиканцы обучают британских солдат вести политические войны. Проклятые коммунисты!

— Поджигатели Европы, — отозвался Хиллгарт.

— О да, это типичная фраза Уинстона. Красивые слова. — Резкий голос Хора звучал на повышенных тонах. — Я знаю, каковы красные, я был в России, когда отрекся царь.

Хиллгарт понизил голос, но Гарри услышал его:

— Все верно, Сэм. Я с тобой согласен. Сейчас не время для таких разговоров.

Толхерст вышел из задумчивости.

— Полагаю, я к этому привык, — заметил он. — К бедности. На Кубе было то же самое.

— Я не могу к этому привыкнуть, — сказал Гарри.

— Бывали когда-нибудь на бое быков? — немного подумав, спросил Толхерст.

— Однажды, в тридцать первом. Не понравилось. А что?

— Когда я пошел в первый раз, меня затошнило: вся эта кровь, когда протыкают быка копьем, испуганное выражение на морде чертовой твари, когда после корриды голову приносят в ресторан. Но я поневоле ходил — это была часть дипломатической жизни. Во второй раз было уже не так плохо. Я подумал, черт с ним, это же всего лишь животное, а в третий уже начал оценивать ловкость и отвагу матадора. Приходится закрывать глаза на плохие стороны жизни в стране, где служишь дипломатом, понимаете?

«Или шпионом», — подумал Гарри и провел вилкой линию по белой скатерти.

— Разве не с этого все начинается? Мы заглушаем свои чувства в желании защититься, перестаем замечать жестокость и страдания.

— Полагаю, если постоянно думать обо всем, что есть печального на свете, можно начать представлять, что это происходит с тобой. Иногда у меня так бывает. — Толхерст вымученно рассмеялся.

Гарри обвел взглядом стол, увидел натянутые улыбки, услышал резкий, неестественный смех и сказал:

— Похоже, вы не одиноки.