Ну отчего же, еще можно было приковать нового Окделла к скале и приковаться рядом со всеми чадами и домочадцами. Каменюк здесь хватает, и вообще, собирается граф объясняться или нет, холодно же!

— Рядом с этим камнем я чувствую себя совсем маленькой. — Это даже не вранье, гаже этих замшелых каменных морд только маменькины, деревянные. — Мне страшно!

— Как тонко вы чувствуете, — восхитился Ларак. — Поверьте, это дано немногим.

— Вы слишком добры. — Нос у нее, без сомнения, красный, но влюбленным рыцарям красные носы не страшны. — Но неужели вас не пугают эти звери?

— Мы часто бывали здесь с Эгмонтом, — завел свою песню Эйвон, и Луизе захотелось его стукнуть. Капитанша уже не могла слушать про придурка, превратившего Надор в смесь склепа с сараем, а здешние обитатели всё долдонили и долдонили, как покойный гулял, спал, ел… Странно, что им с Селиной до сих пор не показали ночную вазу, осененную великим страдальцем.

— Сударь… — Отвалятся пальцы или нет? — Эгмонт Окделл мертв, но вы живы, так возблагодарите за это Создателя.

— Я понимаю. — Эйвон вздохнул, как уставшая лошадь, — я слишком часто вспоминаю Эгмонта, но его жизнь придавала смысл и моему существованию. Мир несправедлив, великие погибают, а ничтожества продолжают влачить тяготы бытия. Их удел — оплакивать невосполнимую потерю.

Если б невосполнимую! Красотун Альдо на пару с сынком проклятущего Эгмонта восполнили так, что выходцам тошно.

— Скажите, граф, — еще немного, и она удерет, а Ларак пусть ловит вчерашний день сколько душе угодно, — вам не надоело быть родичем Эгмонта?

— Я знаю, что недостоин его, — испугался граф, — я… Я говорю об Эгмонте не потому, что хочу подняться в ваших глазах.

Закатные кошки, чтоб подняться в ее глазах, нужно скакать за помощью к Савиньяку, а не ныть о незадачливом заговорщике. Жаль, нельзя заткнуть дурня своими покойниками: Ларак про Эгмонта, она про мужа-выходца. Вот разговор бы был!

— Я вижу в вас графа Эйвона, — решила проявить милосердие капитанша, — но я слышала от слуг, что здесь встречаются призраки.

— О да, — воспрянул Ларак, — я своими глазами видел тут людей с мечами. Это был самый несчастный день в моей жизни!..

И надо ж было ей совать палку именно в это дупло, теперь придется слушать, но призраки — это последнее, на что ее хватит. После призраков — в трактир! К горячему вину, мягкому хлебу и мясу, сочному, с хрустящей корочкой, на подушке из жареных овощей…

— Сударь, — не подхлестнешь, до вечера не начнет, — когда это было?

— Восемь лет назад, — с готовностью начал Ларак. — Эгмонт повел войска на соединение с Эпинэ. Мои родичи, друзья ушли сражаться за свободу, а я остался в Надоре. Госпожа Арамона, я никому об этом не рассказывал. Никому!

— Даже вдовствующей кузине? — подняла голову обитавшая в Луизе гадюка. — Неужели вы так скрытны?

— Никому, — простодушно подтвердил Эйвон, — но вам я расскажу все. Я был болен, но тревога и сознание собственной никчемности были страшнее болезни. Я не находил покоя, и ноги сами принесли меня сюда, на любимую скалу Эгмонта.

Небо покрылось тучами, вставал туман, было тяжело дышать. Я устал и присел на один из валунов, потом встал, чтобы идти дальше, и вдруг увидел человека.