Я разобью замки, решетки, железные двери.

Я выпущу наружу волчат и котят.

Пускай смотрители на рубище мое глаза пялят,

Пытаются в меня стрельнуть из обреза, из ружья…

Я сделана из брони, чугуна и стали.

Из железных костей – глухая грудь моя.

Я, люди, уже давно неживая.

А звери и птицы – живые, да!

Поэтому я вас, их убийц, убиваю.

Поэтому я прыгнула в клетку, сюда.

Иди, павлин, ко мне… какой ты гордый!..

Похищу тебя, а не цесарку, не журавля,

Не старого моржа со щеткой вместо морды,

Не старого марабу в виде сгнившего корабля.

Разверзни, павлин, хвост…

…розовые, синие, золотые!..

Красные, изумрудные, вишневые… кровавые огни…

Хвост полон звезд; они мигают, святые,

Они рождаются на свет одни – и умирают одни.

О павлин, ты небесная птица,

Я купаю в тебе лицо и руки, как в звездных небесах…

Ты комета!.. – а тебя клювом тыкают в лужу – напиться,

Умыться, упиться, убиться… сплясать на своих костях…

Павлин, дурак, бежим скорей отсюда –

Ведь они тебя изловят… крылья отрежут… выдернут из хвоста перо –

И воткнут себе в зад, для украшения блуда,

И повесят твою отрубленную голову, вместо брегета, на ребро…

Прижимаю к груди!.. Бегу!.. Сверкающий хвост волочится.

Улица. Гарь. Машины. Выстрелы. Свистки. Гудки.

Я одна в мире богачка. Я владею Птицей.

Я изумруд, шпинель и сапфир, смеясь, держу, как орех, у щеки.

А ты, в соболях, что садишься в лимузин, задравши дебелую ногу,

Охотница до юных креветок и жареных молодых петушков!..

Ты, увешанная сгустками гранатовой крови, молящаяся ночами не Богу –

Оскалам наемников, что тебе на шубу стреляют лис и волков!

Стреляют куниц, горностаев, песцов для твоих чудовищных шапок,

Немыслимых, с лапками и хвостами, с кабошонами мертвых глаз…

О павлин, не когти!.. кровят впечатки впившихся лапок…

А жирная матрона глядит на меня, немой отдавая приказ.

И взводят курки.

И целят в меня.

“Отдай павлина, дура!

Я владею тобой! И всей грязной людской! И звездами! И зверьем!..”

Ну что, богачка. Твоя подачка. Твоя подначка. Не куры –

Не овцы в загоне – не свиньи в притоне – мы в звездном небе живем.

И я владычица. Я богиня. А ты лишь в шубе замарашка.

И тычется мордой в снег золотой бедняцкий твой лимузин.

И я тебе с неба в подарок сведу орла, и льва, и барашка,

А сейчас – возьми, не хнычь, вот тебе мой подарок – павлин.

Павлин!.. Клекочет!.. На небо хочет!.. Корми его отрубями.

Каждое утро палец себе отрубай и свежей кровью корми.

А я – по свободе дальше пойду, гремя кандалами, цепями,

Гремя бубенцом, погремушкой, колокольцем меж зверьми и людьми.

И ты замрешь, застынешь, княгиня, в толпе с изумрудной в кулаках птицей,

И глаза твои круглые заиндевеют, провожая мой легкий ход…

А я пойду, крылья раскинув, взметнув царский хохолок над Столицей,

И за плечами развернутый звездный хвост прожжет рубинами лед.

ИЗБИЕНИЕ МЛАДЕНЦЕВ

На этой земле Гефсиманского сада,

На этой земле – детям нету пощады.

Для них – за ежами тех проволок жгучих

Морозных бараков державные тучи.

Для них – трибуналов российская водка,

И пальцев – в рыданье! – стальная решетка,

Когда, головою воткнувшись в ладони,

Ребенок старик – во приделе агоний,

На паперти горя, во храме безумья, –

И сжаты не зубы, а колья и зубья…

Для них – вечно шмоны, огни "Беломора"

Во тьме, зуботычки бывалого вора, –

А воля не скоро,

свобода – не скоро,

А очи слезятся от боли простора –

Как будто бы мать режет лук на дощечке,

И рыжие косы сестры – будто свечки,

Отцово ружье на стене не стреляет

И стопочку бабка тайком выпивает…

О как бы своим животом я закрыла

Таких малолеток! Как я б их любила –

Всей матерней плотью, всей зверьею шкурой,

Алмазной слезою, – о мы, бабы дуры…

Им жарила б мясо – его не едали,

Им пела бы песни про горькие дали,

Срастила б им вывихи и переломы,

Засыпала б сахаром горечь оскомы

Тюремной… Ты плачешь, сыночек?.