Я киноварью плащ тебе малюю – ярко красный.

И улыбаюсь над собой – ведь плакать нету сил.

Была я дерзкой девушкой. Не верила в Бога.

Святой мой Игорь покупал перцовку и табак.

От наших тел поленьев свет стоял в жилье убогом!

А в белой полынье окна – аптека и кабак…

Святой архангел Михаил! Прости мне, если можешь.

Мой грех был. И на свете нет ребенка от тебя.

Но ребра, твой худой живот я помню всею кожей.

Сошел с ума ты.

Души врут.

Правдивы лишь тела.

Святой целитель Валентин – блатняга в куртке грубой,

Познавший суда – и решетки ржавой вкус!

В тюрьме немых морщин

твои рисую губы.

Но не боюсь. И не люблю. И даже не стыжусь.

А там, в квадрате золотом, кто затаился в синем?..

Иркутский рынок, синий снег – за грозными плечьми…

А улыбка – детская. Святой ты мой Василий.

Благодарю, что в мире мы встретились – людьми.

Но снова в горы ты ушел. Байкал огромный вымер.

Я вздрагиваю, слыша в толпе – прощальный крик!

Псалом утешения мне спел святой Владимир,

Серебряный Владимир, певец, седой старик.

О, как же плакала тогда, к нему я припадала!

О, как молилась, чтоб ему я стала вдруг – жена!..

Но складки жесткие плащей я жестко рисовала.

Но клала грубо краску там,

где злость была нужна.

И на доске во тьме златой толклись мои фигуры –

Неужто всех их написать мне было по плечу? –

Бродяги, пьяницы, певцы, архангелы, авгуры,

И каждый у груди держал горящую свечу.

Да что же у меня, однако, получилось?

Гляди – икона Всех Святых

на высохшей доске…

Гляди – Любови все мои,

как Солнце, залучились!

Я с ними – разлучилась.

Лишь кисть – в кулаке.

Лишь эта щетка жесткая, коей храм целую,

Закрашивая камень у жизни ни краю!

…Икону Всех Святых

повешу одесную.

Ошую – близко сердца –

только мать мою.

СПАС НЕРУКОТВОРНЫЙ. ИКОНА

…Когда из мрака, из сумасшествия,

Из первого и второго Пришествия,

Из раздвинутых ветром сфер,

Из борьбы неверий и вер,

Из компьютерных игр запутанных,

Из сокровищ, в чулки закутанных,

Из ветров, что солью буранною

Жестко сыплют в грудь деревянную –

Вдруг – Лик –

остановись. Замри.

Он не в апсиде. Он не в нише.

Он просто – у тебя внутри.

Он ясно виден. Также – слышен.

Он золотой и бледный. Так

Традиционно малевали

Иконописцы – за пятак

Собрата пьяницу в подвале.

Власы стекают по щекам.

Он узнаваем несомненно,

Натурщик, проданный векам

За трешку

матерью Вселенной.

Прокуренная желтизна

Тяжелых скул, слезами, жиром

Залитых. Жизнь Его – одна

Пред перенаселенным миром.

Он просто нищий человек.

Кто шьет Ему прозванье Спаса?

Вон – из пивнушки – в мокрый снег,

Без вопля, возгласа и гласа.

И, бормоча, что мочи нет,

И, бессловесней всякой твари,

Он месит ботами проспект,

Участвуя в планетной сваре.

Его потертое лицо

Мерцает, не находит места…

И вдруг над лысиной кольцо

Зажжется в темноте подъезда.