Глянь, парень, – Вавилон горит: от калиты до нар.

Горят дворец и каземат и царский иакинф.

Портянки, сапоги солдат. Бутыли красных вин.

А водка снега льет и льет, хоть глотки подставляй,

Марой, соблазном, пьяным сном, льет в чашу, через край,

На шлемы медной солдатни, на синь колючих щек,

На ледовицу под пятой, на весь в крови Восток,

На звезд и фонарей виссон, на нищих у чепка, –

Пророк, я вижу этот сон!.. навзрячь!.. на дне зрачка!.. –

Ах, водка снежья, все залей, всех в гибель опьяни –

На тризне свергнутых царей, чьи во дерьме ступни,

Чьи руки пыткой сожжены, чьи губы как луфарь

Печеный, а скула что хлеб, – кусай, Небесный Царь!

Ешь!.. Насыщайся!.. Водка, брызнь!.. С нездешней высоты

Струей сорвись!.. Залей свинцом разинутые рты!

Бей, водка, в сталь, железо, медь!.. Бей в заберег!.. в бетон!..

Последний раз напьется всмерть голодный Вавилон.

Попойка обескудрит нас. Пирушка ослепит.

Без языка, без рук, без глаз – лей, ливень!.. – пьяный спит

Лицом в оглодьях, чешуе, осколках кабака, –

А Колесницу в небе зрит, что режет облака!

Что крестит стогны колесом!.. В ней – Ангелы стоят

И водку жгучим снегом льют в мир, проклят и проклят,

Льют из бутылей, из чанов, бараньих бурдюков, –

Пируй, народ, еще ты жив!.. Лей, зелье, меж зубов!..

Меж пальцев лей,

бей спиртом в грудь,

бей под ребро копьем, –

Мы доползем, мы… как нибудь… еще чуть… поживем…

Largo. Pianissimo 

Ты упал лицом, мой милый, Все равно тебя не сдюжу,

В ковш тяжелых рук. Девка ты Любовь.

В грязь стола, как в чернь могилы, Водки ртутной злую стужу

Да щекою – в лук. Ставлю меж гробов.

Пахнет ржавая селедка Все сказал пророк Исайя,

Пищею царей. Пьяненький старик.

Для тебя ловили кротко Омочу ему слезами

Сети рыбарей. Я затылок, лик.

Что за бред ты напророчил?.. Мы пьяны с тобою оба…

На весь мир – орал?!.. Яблоками – лбы…

Будто сумасшедший кочет, Буду я тебе до гроба,

В крике – умирал?!.. Будто дрожь губы…

Поцелую и поглажу Будут вместе нас на фреске,

Череп лысый – медь. Милый, узнавать:

Все равно с тобой не слажу, Ты – с волосьями, как лески,

Ты, Старуха Смерть. Нищих плошек рать, –

И, губами чуть касаясь

Шрама на виске, –

Я, от счастия косая,

Водка в кулаке.

ЖИТИЕ МАГДАЛИНЫ

Жизнь – засохшая корка.

У смерти в плену

Я – старухой в опорках –

Себя вспомяну:

Вот к трюмо, будто камень,

Качусь тяжело,

Крашусь, крашусь веками, –

А время ушло.

Я, тяжелая баба.

Мой камень тяжел.

Летописца хотя бы!

Он – в Лету ушел…

Я – сама летописец

Своих лагерей.

Общежития крысьи

С крюками дверей.

Коммуналок столичных

Клопиный лимит.

“Эта?..” – “Знать, из приличных:

Не пьет, не дымит”.

Я троллейбус водила:

Что Главмежавтотранс!..

В мастерские ходила – пять рэ за сеанс.

Ярко сполохи тела

Дрань холстины прожгли…

Я в постель не хотела.

Баржой – волокли.

На столе – “Ркацители” –

Как свеча, поутру…

А художники пели,

Что я не умру.