Не морщинься ты, злое

Зеркалишко мое.

Жизнь – жесточе постоя,

Синей, чем белье.

Я сначала балдела:

Меня – нарасхват!..

Огрузняется тело.

Огрызается мат.

Рассыхается койка:

…Где – в Тамбове?.. Уфе?..

Вот я – посудомойка

В привокзальном кафэ.

Руки в трещинах соды.

Шея – в бусах потерь.

По бедняцкой я моде

Одеваюсь теперь:

Драп дерюга от бабки,

Молевые унты,

На груди – лисьи лапки

Неземной красоты…

Вот такая я тетка!

Ни прибавь. Ни убавь.

Сколько жизни короткой.

Сколько глупых забав.

Сколько веры убитой.

И детей в детдомах,

Что по мне – позабытой –

Тонко плачут

впотьмах.

ДЕТСКИЙ ДОМ

Стоит в Сибири детский дом на мерзлоте железной.

Слепым от инея окном горит над зимней бездной.

Иглой мороза крепко сшит, кольцом печали схвачен,

Он уж давно детьми обжит – и смехом их, и плачем.

Светло, и скатерка чиста, и поровну всем супа…

А супница уже пуста, и в хлеб вонзают зубы…

Вон тот пошел из за стола: добавки дать забыли!..

Его соседка привела, когда отца убили.

Смуглянка – мышкой ест и пьет и крошек не роняет.

Теперь никто ее не бьет, на снег не выгоняет.

Вот на закраине скамьи сидит мальчонка робкий…

Он был рожден в семье, в любви! Конфеты – из коробки!..

Пред ним казенные столы, из алюминья ложка…

Его в машине привезли – пожить совсем немножко.

А эта – словно в забытье уходит каждой жилкой…

Мать отказалась от нее, еще крича в родилке.

Они сидят, едят и пьют, они себя не знают –

Куда пришли и с чем уйдут, как пахнет печь родная.

И няньки в ночь под Новый Год в их катанки на счастье

Кладут, крестя дрожащий рот, в обертке жалкой сласти.

Ну что же, растопырь ладонь, дитя! И жизнь положит

В нее и сахар, и огонь, и страсть, и смерть, быть может.

Положит сребреников горсть, постелит на соломе –

И будешь ты у ней, как гость

На празднике в детдоме.

ЗОЛОТАЯ ЖАННА

Горький сполох тугого огня средь задымленного Парижа –

Золотая мышца коня, хвост сверкающий, медно рыжий…

Жанна, милая! Холодно ль под вуалью дождей запрудных?

Под землей давно твой король спит чугунным сном непробудным.

Грудь твоя одета в броню: скорлупа тверда золотая…

Я овес твоему коню донесла в котоме с Валдая.

Героиня! Металл бровей! Средь чужого века – огарок

Древних, светлых, как соль, кровей!

Шпиль костра и зубчат, и жарок.

Пламя хлещет издалека – волчье бешеное, крутое.

Крещена им на все века, ты сама назвалась – святою!

И с тех пор – все гудит костер! Красный снег, крутяся, сгорает!

О, без счета твоих сестер на твоей земле умирает!

За любовь. За правду. За хлеб, что собаки да свиньи съели.

И Спаситель от слез ослеп, слыша стон в огневой купели –

Бабий плач, вой надрывный, крик хриплогорлый – ножом по тучам:

Золотой искровянен лик, бьется тело в путах падучей!

Вот страданье женское! От резко рвущейся пуповины –

До костра, чей тяжелый плот прямо к небу чалит с повинной!

Стойте, ангелы, не дыша! Все молчите вы, серафимы!

Золотая моя душа отлетает к своим любимым.