РЫНОК. ДИТЯ

Я – ребенок. Ночами мне снится елка в точках тигриных зрачков.

Я тащу за собой рукавицы – двух привязанных белых щенков.

Я сижу на коленях у мамы, как большой золотой самовар!

И гулять направляюсь упрямо не во двор, а на зимний базар.

Стружки белые пахнут цветами. Огурец толстокожий горчит.

Черной лапою звезды хватая, над торговками елка торчит.

Льется медленной медью из крынки желтый мед на морозе густом.

Чем то доверху полны корзинки и прикрыты капустным листом.

Сыплют красные грубые пальцы на прилавок седой из мешка

Деревянных медведей и зайцев, словно ягоды из туеска.

Я мечтаю о зайце дубовом. Я цветочного меда хочу.

Денег нет. Я серебряным словом и отчаяньем детским плачу.

Я стою – чуть пониже прилавка. Словно яблоко, желтый помпон.

Пахнет снегом, рассолом и травкой от распахнутых шубой времен.

Мать берет меня на руки круто и несет меж торговых рядов –

От зимы сухорукой и лютой, от счастливых еловых годов,

Мимо ругани, купли продажи, мимо ларей, прикрытых мешком –

В жизнь, где связаны честность и кража воедино – колючим пучком.

ПОХОРОНЫ

Хоронили отца. Он художником был.

Гроб стоял средь подрамников, запахов лака –

Средь всего, чем дышал он и что он любил,

Где меж красок кутил, где скулил, как собака.

Подходили прощаться. И ложью речей,

Как водою студеной, его омывали…

Он с улыбкой лежал. Он уже был ничей.

Он не слышал, чьи губы его целовали.

Гордо с мамой сидели мы в черных платках.

Из под траура – щеки: тяжелое пламя.

И отец, как ребенок, у нас на руках

Тихо спал, улыбаясь, не зная, что с нами…

Нет, он знал! Говорила я с ним как во сне,

Как в болезни, когда, лишь питьем исцелимый,

Все хрипит человек: – Ты со мной, ты во мне, –

И, совсем уже тихо: – Ты слышишь, любимый?..

А потом подошли восемь рослых мужчин,

Красный гроб вознесли и на плечи взвалили.

И поплыл мой отец между ярких картин –

Будто факел чадящий во тьме запалили.

Его вынесли в снег, в старый фондовский двор.

И, как в колокол, резкий рыдающий ветер

В медь трубы ударял!

И валторновый хор

Так фальшивил,

что жить не хотелось на свете.

ДУША ЛЕТИТ НАД ЗЕМЛЕЙ. НЕОКОНЧЕННАЯ КАРТИНА

…Прости, прости же, дочь. Ты положила

Туда – с собой – бутылку да икону…

И вот лечу, лечу по небосклону

И плачу надо всем, что раньше было.

И больше до тебя не достучаться.

А лишь когда бредешь дорогой зимней

В дубленочке, вовек неизносимой, –

Метелью пьяной близ тебя качаться.

Я вижу все: как входишь в магазины

И нищую еду кладешь рукою

В железную и грязную корзину,

Плывя людскою гулкою рекою.

Я вижу все – как бьет отравный ветер

Тебя, когда идешь ты узкой грудью

Насупротив такого зла на свете,

Что легче камнем стынуть на распутье.

Я вижу, как – осанистей царицы –

Ты входишь в пахнущие потом залы

Золотоглавой, смоговой столицы,

Которой всех поэтов было мало!

Но слышу голос твой – браваду улиц,

Кипение вокзалов, вой надгробий –

Когда гудишь стихами, чуть сутулясь,

Ты, в материнской спавшая утробе!

О дочь моя! Да ты и не святая.