И костер горит. И народ обтекает живое пламя.

Жанна, милая! Мой черед на вязанку вставать ногами.

Ничего на страшусь в миру. Дети – рожены. Отцелован

Мой последний мужик.

…На юру, занесенном снежной половой,

На широком, седом ветру, от морозной вечности пьяном,

Ввысь кричу: о, я не умру, я с тобой, золотая Жанна!

С нами радость и с нами Бог. С нами – женская наша сила.

И Париж дымится у ног – от Крещения до могилы.

ВОСТОЧНАЯ СТЕНА

ФРЕСКА ТРИНАДЦАТАЯ. ЦАРСКАЯ НЕВЕСТА

***

С неба – хвойного откоса –

Крупный град планет слетает.

Сотни тел, сплетенных в косу,

Наглый ветер расплетает.

…А внизу, меж грязных кочек,

На коленях, в ветхом платье –

Человеческий комочек,

Я, любви людской проклятье,

Плачу, утираюсь, вою,

Хлеб кусаю, из бутыли

Пью!.. – а свет над головою –

Как печенье на могиле…

Яйца… пряник… – без обиды…

Сласть – в бумаге – псы подъели…

Два крыла царя Давида.

Два крыла Иезавели.

ДВА УРКИ, В ПОЕЗДЕ ПРОДАЮЩИЕ БИБЛИЮ ЗА ПЯТЕРКУ

Эх, тьма, и синий свет, и гарь, испанский перестук

Колес, и бисеринки слез, и банный запах запах рук!..

И тамбур куревом забит, и зубом золотым

Мерцает – мужики медведи пьют тягучий дым…

А я сижу на боковой, как в бане на полке.

И чай в одной моей руке, сухарь – в другой руке.

И в завитках табачных струй из тамбура идут

Два мужика бритоголовых – в сирый мой закут.

От их тяжелых бритых лбов идет острожный свет.

Мне страшно. Зажимаю я улыбку, как кастет.

Расческой сломанных зубов мне щерится один.

Другой – глазами зырк да зырк – вдоль связанных корзин.

Я с ними ем один сухарь. Родную речь делю

Под ватниками я сердца их детские – люблю.

Как из за пазухи один вдруг книжищу рванет!..

– Купи, не пожалеешь!.. Крокодилий переплет!..

Отдам всего за пятерик!.. С ней ни крестить, ни жить,

А позарез за воротник нам треба заложить!..

Обугленную книгу я раскрыла наугад.

И закричала жизнь моя, повторена стократ,

С листов, изъеденных жучком, – засохли кровь и воск!.. –

С листов, усыпанных золой, сребром, горстями звезд…

Горели под рукой моей Адамовы глаза,

У Евы меж крутых грудей горела бирюза!

И льва растерзывал Самсон, и плыл в Потопе плот,

И шел на белый свет Исус головкою вперед!

– Хиба то Библия, чи шо?.. – кивнул другой, утер

Ладонью рот – и стал глядеть на снеговой костер.

Сучили ветки. Города мыл грязные – буран.

Глядели урки на меня, на мой пустой стакан.

И я дала им пять рублей за Библию мою,

За этот яркий снеговей у жизни на краю,

За то, что мы едим и пьем и любим – только здесь,

И что за здешним Бытием иное счастье есть.

ВНУТРИ СТРАШНОГО СУДА

Не сломайте руки мне – хрусткие ледышки… 

Морды – мышки… щеки – пышки… 

Я лечу внутри Суда: под ногами – города; 

Я бегу до хрипа, до одышки 

По тяжелым облакам… юбка задерется – виден срам… 

А солдат глядит, замерзший, с вышки 

На летящую в небесах – меня!.