Эриенн казалось, что дни пролетают, не успев начаться. По вечерам она устраивалась в объятиях мужа, а когда их не заносило на вершины страсти, просто отдыхала на его могучей груди, испытывая истому, когда он проводил губами по ее бровям или льнул в поцелуе к ее ушку. Она изучила его лицо, движения его губ, уголки которых опускались, если он слушал какую-нибудь ерунду. Хотя Кристофер слегка морщился от банальностей, претивших его вкусу, он мог с такой же легкостью дать выход бурному веселью, высоко оценивая вещи, в которых Эриенн не усматривала ничего смешного. Ей открылась и характерная для Кристофера целеустремленность, когда он, не допуская никаких возражений, поднимал ее на руки и поцелуи его становились неистовыми и настойчивыми, а страсть — всепоглощающей. Эриенн приходила в трепет, изнемогая от его любовного пыла, и испытывала крайнее удовольствие в этих теплых надежных объятиях. В минуты, следовавшие после всплеска их страсти, когда Эриенн еще ощущала в себе пожар, зажженный Кристофером, она поднимала глаза к его лицу и смотрела на него взором, светившимся любовью. Женщины мечтают о таких мужьях, и Эриенн по-прежнему не верилось, что Кристофер принадлежит ей.

В эти дни Эриенн открыла в Кристофере качество, позволявшее ему ощущать все доброе. Он мог тихо и безмятежно наблюдать за стремительным полетом стрижа или подолгу сидеть, обхватив ее руками, когда они молча любовались игрой красок уходящего дня.

Его настроение менялось, как времена года или погода; иногда он был бесконечно добр, а иногда резок или сердит из-за какой-нибудь несправедливости или обиды. Она научилась видеть в напрягшихся желваках на скулах и в насупившихся бровях предвестье бури и была благодарна за то, что он никогда не вымещал бездумно гнев на других и всегда был справедлив. Он умел приносить радость, давая выход всей мощи своей доброй силы, которой пользовался почти как мальчишка, и вместе с тем он был мужчиной, уверенным в себе и способным утвердить себя в этом мире.

На первых порах Кристофер отдыхал, давая ранам зажить. К концу первой недели он начал подыматься с серыми утренними сумерками. С помощью Эриенн он натягивал панталоны поверх голого тела и разжигал камин, чтобы прогнать холод из комнаты, после чего, стоя у светлеющих окон, поднимал шпагу, пробуя руку и пытаясь сделать выпад, по лишь морщился и тер свой бок, который не выдерживал такой нагрузки. Он двигался медленно, стараясь не тревожить рану, потягивался вперед и назад, поднимал и опускал оружие, пытался опять сделать выпад, а затем начинал все сызнова.

В начале второй недели он мог ударять шпагой с силой, достаточной для того, чтобы разрубить свечу или ветку толщиною с палец. Когда он проводил серию атак и ответных ударов, клинок мелькал так быстро, что за ним невозможно было уследить взглядом. Эриенн наблюдала за его действиями со смешанным чувством гордости и тревоги, восхищаясь мышцами на плечах и на спине и вместе с тем ужасаясь при мысли, что придет время, когда он выздоровеет настолько, чтобы опять начать свои ночные вылазки.

— Вы вызываете во мне страх, — промолвила она как-то утром, когда Кристофер вернулся к кровати, чтобы посидеть рядом. — Мне страшно, что вас могут убить и что мне, как и вашей матери, придется бежать ради спасения нашего ребенка.

— С милостью Божиею, мадам, я буду умнее своего врага.