— Предлагаю тебе руку. — Он помолчал и добавил: — Руку и сердце. Так будет правильнее.

— А что-то посущественнее? — улыбнулась Жанна.

— Деньги — тоже, деньги, дом, положение в обществе, работу или не работу, как захочешь. И Лялечку.

— У вас навязчивая идея. Лялечка выросла. Для нее не так уж важна семья.

— Ты сама понимаешь, что Лялечка всегда будет ребенком. Она — инвалид. И ей нужна не только престарелая бабка…

— Но и старая мать?

— Ты меня не так поняла, — тихо сказал Глебов. — Нет, правда: я не так выразился. Нужно добавить что-то еще?

— Не мешало бы, — нехорошо усмехнулась Жанна. — Слушайте, а мы не в Конька-Горбунка играем? Нет? А то я что-то растерялась.

— Какое извращение ты имеешь в виду? — строго спросил Глебов и стал сначала розовым, а затем пунцовым.

— Я? Я Ершова имею в виду. «Бух в котел, и там сварился».

— Значит, я снова не вовремя. Ну-ну. — Глебов так и не зашел на кухню. Нечего ему там было делать. Все ясно и понятно. В тот, другой, раз Жанне даже стало его жаль. Но себя, униженную и брошенную, жаль было больше. И перспектива быть подобранной этим странным и страшным человеком ее не утешала.

— Все равно я с Ларисой всегда… — утешила его Жанна.

— А как же я? — тихо спросил Глебов.

Надо же… Только тогда Жанна поняла, что он не Ленин. И не Сталин. И даже не Феликс Эдмундович. И что вид плачущего большевика — не только символ похорон вождя революции. Да, только тогда она поняла, что Глебов тоже болеет, спит, смеется… Неужели смеется? Наверное, как все другие люди. Ведь не машина… Но Руслан, как Кощей Бессмертный, вынул из нее сердце, спрятал в яйцо, яйцо в утку, утку в сундук… Бедная Лялечка. Она всегда путала последовательность упрятывания Кощеевой смерти. Девочка все спрашивала: «Зачем он ее все время перепрятывает? И кто ее сейчас ищет?»

— В другой раз, — сказал на прощанье Глебов. — Точнее, в третий…

— Не надо, — взмолилась Жанна. — Не надо, пожалуйста.

— А вдруг ты сама захочешь и попросишь?

В тот момент он был даже красивым. Румянец от Ершова еще не превратился в обычную бледность, волосы на голове слегка растрепались, а ноздри и губы чувственно подрагивали. Он был похож на человека после драки, из которой вышел победителем. «Наверное, он — красивый», — подумала тогда Жанна и удивилась. Столь естественным всегда было его присутствие, столь обыденным, что мысли о нем как о мужчине вообще не посещали ее. Сначала — отец Ляли, потом — дед Ляли-маленькой. И никогда или почти никогда — сам по себе. Интересно, за все это время у него кто-то был? Ведь должен же быть кто-то… Марья Павловна? Вобла сушеная? По-тихому, по-родственному? Не может быть… Но кто-то все же был.

— Вот и я думаю, что этот день настанет. Дурень думкой богатеет, — ухмыльнулся Глебов.

Она не стала ничего отвечать. Было и не смешно, как в прошлый раз, и не грустно, как пять минут назад. Просто глупо. И неинтересно. У него своя жизнь, у нее — своя. А брачные замыслы — всего лишь игра. Старая игра из деревни Холодки. Но ведь Жанна не могла убить Лялечку? Тогда почему ей достается больше, чем другим. Почему?..

И все же Глебов слова не сдержал. Третий раз был. Был-был. И пусть сказано было всем им, всем четверым, Жанна понимала, что всерьез — ей одной… Ей одной предстояло решать… И должно, и нужно…

Она постояла у телефонной будки.