Дамир и Кузя доползли до входной двери и постучали в нее изнутри. Да, физиономию охранника нужно было видеть. А как он бросился поднимать братца, как выхватил автомат, и, путаясь в шлейках, телефонах, оружии и болтающихся под ногами мужиках, упал на пол, и долгое время лежал вместе с ними… Почему же ей было так несмешно?

Напряженный затылок Дамира? Появление Кузи? Все это напоминало о смерти, которую она, Наталья Ивановна Амитова, часто видела во сне.

— Такси на сейчас, — рявкнула она в телефонную трубку.

— Адрес? — вежливо спросил девичий голос.

— Амитова, — сказала она, справедливо полагая, что фамилией в данном случае можно ограничиться. — На сейчас. И пусть минут десять подождет.

— Так зачем… на сейчас. И куда поедете?

— Дура, — сказал Наталья Ивановна и отключилась. Новенькая, наверное. Потому что все «старенькие» во всех телефонных службах знали госпожу Амитову. Никаких вопросов, никаких вздохов. Себе дороже.

Она подошла к белому шкафу, не шкафу — мечте всей юности. «Белая мебель «Людовик», ах, белая мебель «Людовик»! Ну что вы, она такая маркая. Как можно держать белую мебель? Тем более полированную. Нет, давайте вот эту польскую». А шкаф хоть и был белым, а ухода особого не требовал. Тем более, что с семечками было покончено, а животных Наташа не держала. Зачем в доме? Сдохнет без природы. Нехорошо это. Животных надо или для дела, или пусть в лесу сидят. Шкафы не портят. Белые. Она подошла и остановилась. Десять костюмов этого сезона. Десять прошлого. На антресолях пылится ангорка — выбросить жалко, носить стыдно. Полный гардероб — и кожа, и меха, и джерси, и шапочки-тапочки, а обувь… О боже, ради всего этого можно было повоевать, потерпеть.

Знала ли Жанна о том, что знала она? И знала ли, что Наташа тоже знает? От этого зависит номер, под которым каждая из них уйдет из жизни. «На первый-второй рассчитайся…» Но если Жанна не знала, то она может остаться. Остаться вместе с Наташиными костюмами, Глебовым и кучей никому не нужных детей. Но знает ли Жанна, и если да, то зачем ей жить?

— Такси заказывали? — осторожно спросили из тренькнувшей трубки.

— Дура, — снова рявкнула Амитова. — Пошла ты…

Голова — не самый сильный инструмент. Если бы Дамир не выбился в люди, то это было бы незаметно. А так — приходится все время скрываться и притворяться. Хотя… Все, кажется, и так знают, что Наталья Ивановна — не «мозг», скорее… Сейчас это называется «хороший хозяйственник». Не надо быть семи пядей во лбу. Медицина сейчас не для таких. С лекарствами всякий дурак лечить умеет. А вот их достать… Да, голова — слабое место. Но она не стыдится этого. Не стыдится! Наташа ударила ребром ладони по дверце шкафа и взяла первый попавшийся костюм — белый, брючный, демисезонный. От Версаче. Странное дело, Версаче убили, а дело его живет. Прямо как у Ленина. Что останется, когда убьют Наталью? Кого Дамир поставит на ее место, и сможет ли этот пень так крутиться, так ночами не спать, так, как она… Что?

Но дура дурой, а ведь получилось, что она одна все поняла. То есть не поняла, а так — собрала по кусочкам да забросила на мозговые полки. Только — не разобралась. И успеет ли теперь? И надо ли? Вот что теперь важнее — спастись или понять? Дурак один, профессор, которого она вычистила, всегда говорил: «Поймем причину, спасем больного».