|
Совершенно непонятно, — пробормотал Петров и, тяжело шаркая подошвами по асфальту, погреб домой. Он был одиноким, а значит, свободным, а значит, он мог себе теперь позволить ковырять в носу, есть с открытым ртом, чавкать и не чистить зубы на ночь. А ночью, ночью, он вообще мог себе позволить все, что угодно: храпеть, укутываться в одеяло, спать на чужой подушке и даже выносить мусор. Именно ночью, и в шлепках на босу ногу. Да, это была ранее не познанная свобода, она же — необходимость.
Он подошел к своему дому и был поражен слуховой галлюцинацией. Откуда-то сверху, с неба, из ангельских сфер раздался голос со знакомым жестким дребезжанием: — Где ты шлялся? — Нигде, работал я. Разве ты сама не знаешь? — прошептал Петров, открывая дверь подъезда. — Леночка, он уже идет, — снова послышался голос, и Петров поднял глаза. На лестничной площадке стояла его матушка, и это не предвещало ничего хорошего. Скорее всего, она видела, как он портит ботинки, сутулится и не смотрит себе под ноги. — Он уже поднимается, деточка. И я сразу тебе могу сказать, что я на твоей стороне. Хоть он мне и сын, но я — на твоей стороне. Выгонишь его — и правильно сделаешь. — Мама, — взмолился Петров. — Соседи же… — А перед женой тебе не стыдно? Только перед соседями? Леночка, он стыдится. Ему стыдно… Мы победили. Мы его перевоспитали. — Мама, войди в квартиру, или я не пойду домой. — Он мне угрожает. Это хороший признак, это раскаяние. Он больше не будет… — Мама гордо удалилась, а Петров устало вздохнул: жизнь налаживалась. — Пришел? — Лена стояла на пороге, а мама в приступе деликатности подглядывала из кухни. — Пришел, значит? — Это вообще моя квартира, — буркнул Кузя и потупил глаза. — Мама, он говорит, что это его квартира, — прокричала Леночка. — Я слышу, детка, не волнуйся, я все слышу и вмешаюсь в самый критический момент. А почему он сейчас молчит? — Я молчу, потому что меня достали. Все вы меня достали. И больше я не буду носиться как угорелый, потому что сейчас всех убивают по правилам, а судят только по исключениям!!! Все!!! Надоело!!! Пусть Глебов женится на ком хочет, пусть Дарья умерла от неосторожности, пусть Афина — птица. Надоело!!! Это все система!!! Я не буду!!! — Леночка, скажи ему, что нам диссидентов в семье не надо, — возмутилась мама. — И скажи ему, что он может получить второе высшее образование и пойти работать бухгалтером. Это очень почетно. — Леночка, скажи маме, что я не буду учиться, я уже весь седой. — Ты рыжий, — возразила мама, опять же из деликатности не появляясь в коридоре. — Он — голубой, — отрезала Леночка. — Нет, рыжий, — выкрикнула мама. — И не спорь, мне лучше знать. Я его рожала. Ты лучше спроси, на ком это хочет жениться Глебов, а с цветами на знамени мы успеем разобраться… — Да, на ком? — Леночка стояла, деловито подбоченясь, и не мигая смотрела на взбунтовавшегося Петрова. На ее, Леночкиной, памяти такие восстания заканчивались по-разному. Однажды, еще в институте, Петров попытался организовать борьбу за чистоту рядов и получение знаний без шпаргалок. Когда его не поняли, он ушел жить в библиотеку и был найден там только спустя полтора месяца, в книгохранилище, под стендом непереводной литературы на языке суахили. Выводить Петрова пришел лично декан, который тоже знал одно выражение на суахили и был готов обменяться с Кузей информацией. Когда в Москве объявился ГКЧП, Петров тоже не остался в стороне — он смастерил флаги и был пойман Леночкой на станции Дубовая, куда добрался в товарном вагоне, перевозившем муку. |
