— Так она согласна выйти за меня замуж? Ты свататься ко мне приехал?

— Мы никому не навязываемся. Мы жить хотим. Тем более, что Наталья моя уезжает из-за тебя. И больше в город не вернется. А там — зачем ты ей, старый конь? Только мне лично интересно, совсем ты из ума выжил или думал меня обмануть? И не дергайся, потому что сердце у тебя — слабое и в любой момент можешь сдохнуть от приступа. В газете напишут: «Сгорел на работе».

— Сейчас об этом уже не пишут.

— Закажем все по высшему разряду, — обнадежил Глебова Дамир. — Обязательно. Так ты понял меня, рулетка?

Никто и никогда ТАК с Глебовым не разговаривал. Даже Дамир. Ничтожный «мясник», босяк — и тот всегда знал свое место, потому что боялся. Времена поменялись? Нет, это некоторым только кажется. Только кажется. Глебов никогда не позволял себе унижаться. И этот страх, и мысль о том, что «все» не пройдет Дамиру даром.

— Ты «Лолиту» Набокова, конечно, не читал? — спросил Глебов, глядя как бы сквозь Дамира. Как бы сквозь, но как бы и на него. — Не читал? А напрасно… И что такое страсть, ты, наверное, не знаешь? И что такое жизнь — тоже… И что такое дети…

— Не читал. Но и ты — не сексопатолог. Тем более, что в детях мы с тобой почти сравнялись… А? Внучка — не дочка…

— Не пыли, я нашел Лялечку. С ней все будет нормально, — тихо и твердо сказал Глебов.

— Угу, ровно до того момента, пока ты не начнешь бузить. Не читал я «Лолиту», а вот кино смотрел! Веришь, очень занимательно. Только я тебе по опыту скажу: малолетка — худшая статья. Так-то вот…

Глебов встал, медленно задвинул стул, сделал несколько шагов вдоль стены и отвернулся к окну. Что-то в этом разговоре не клеилось. Причем не клеилось у Дамира. Ведь пришел он не для того, чтобы сидеть сейчас и нервно улыбаться. Они знали друг друга хорошо и давно. Но все преступления, совершенные Дамиром, сейчас уже не считались. Наоборот, что-то героическое было в его бандитском прошлом. Если не считать, конечно, одной маленькой детали. Одной-единственной, но важной для них обоих. Дамиру тогда очень хотелось выйти по амнистии. А для этого нужно было совсем немного. Немного желания, немного возможностей, немного дури в башке… А впрочем, мелочь. Пару лишних слов узнику совести и столько же — его шефу из ведомства, где работал Глебов. На языке, который был знаком Дамиру с детства, этот поступок имел название «стукачество». На том языке, каким оперировал Глебов, это называлось так же… Вообще, Виктор Федорович всегда брезговал людьми, которые сопливились за идею до крови. Они обычно быстро и безвозвратно «становились на путь исправления», не щадя своих бывших друзей, товарищей, не щадя вообще никого. Но Дамир не был узником совести, ему просто очень хотелось выйти. На свободу. Теперь все их отношения с Глебовым строились на взаимном доверии. Даже где-то на взаимном уважении. Но только у Глебова была бумажка с доносом, который тогда собственноручно написал Дамир, а у Дамира — отца города и большого друга детей — ее не было. Глебов привык к тому, что Дамир это учитывает. Почему вдруг сегодня он себе позволяет…

— Боишься? — тихо спросил Дамир. — Не бойся, я в спину не стреляю… Сказал же, скромный сердечный приступ. И — ничего больше. Сядь, Глебов, сядь. Нам надо наконец расстаться. Надоел ты мне…

— И ты мне тоже… Родственник…

Тогда, пятнадцать лет назад, Глебов решил, что все они — виновные так или иначе в смерти его дочери — теперь всегда будут жить на медленном огне.