Любимые женщины. Он сказал это себе сразу. И с тех пор не возвращался к пересмотру этой оценки. Никогда.

Но что он мог ей тогда предложить? И что она могла от него принять? И поняла ли она, что с ним тогда случилось? Случилось как раз в ту минуту. В то лето…

— Я хочу, чтобы вы поехали в стройотряд. Иначе ваша комсомольская характеристика пострадает. Потому что после всего, что вы говорили, вам не место…

— В социалистическом обществе? — удивилась она. — Надо же… А я как раз думала, что возвращение ленинских норм — это и есть норма…

Глебов так часто слышал эти слова, что ему даже стало смешно. Какие нормы? О чем? Стабильность — это выполнение правил. А не пересмотр их. И только так можно удержать себя, удержать других, удержать страну.

— В комсомоле. Но если вы поедете, то мы готовы посмотреть на вашу деятельность… вернее сказать, на ваше прослушивание враждебных голосов и ведение враждебных разговоров… как на факт незначительный… Так как?

— Убедительно, — усмехнулась Жанна. — Очень подкупает. Я поеду. Будет весело? Вы-то с инспекцией приедете? По глазам вижу — в покое не оставите. Так что слушаюсь, товарищ начальник. Разрешите идти? И ехать?

— Угу, — буркнул Глебов.

— А отмечаться? У какого урядника мне отмечаться? — выкрикнула она, когда Глебов уже садился в машину.

— У меня, — пробормотал он и хлопнул дверью. Этого не могло с ним случиться, но это случилось. Банально, как в плохих книжках о верной любви. Одной светлой пряди на лбу было достаточно для того, чтобы взрослый, почти уже старый Глебов вдруг, внезапно… Вот тогда он и прочел «Лолиту», изъятую у одного диссидентствующего сорокалетнего подростка. Прочел и не понял. Потому что у него было по-другому, но точно так же… Потому что до того он никогда не держал в руках ничего похожего. Ничего такого, что дышало бы запретной, но чистой страстью. Слава богу, что Жанна — совершеннолетняя. Хотя это ничего не меняет. Срока за нее не получишь, но думать, даже думать — так же страшно, как этому несчастному извращенцу.

Вот уже пятнадцать лет они вместе. Он делал ей предложения. Потому что теперь это было то, что он мог ей дать. Но… Она не помнила их первой встречи. Зато помнила все остальное. Отчетливо и в деталях.

В то проклятое лето, в тот ужасный день Глебов был в деревне Холодки.

— Мы разговариваем? — тихо спросил Дамир. — А то у тебя рекламная пауза затянулась. А, Виктор Федорович? Давай, милый, обсудим, что к чему. И если у тебя есть другие кандидатуры на отсидку, то отправим в тюрьму других. Мало ли, а вдруг моя Натуся все-таки хочет за тебя? Чего ж бабе жизнь на старости лет ломать, Глебов. Не бойся, мы тебя и в столицу возьмем. Будешь как сыр в масле.

— Не сметь, — почти шепотом сказал Виктор Федорович. — Не сметь разговаривать со мной в таком тоне, — почти прошипел он. — Ясно? — добавил еще тише. Как можно тише. И — не повернул головы.

— Ладно, давай по-хорошему. — Дамир подошел к окну и положил руку рядом с рукой Глебова.

«Мы похожи на атлантов, которые держат небо», — усмехнулся Виктор Федорович и почувствовал, как страх, который полчаса назад одолевал его, постепенно испаряется. А точнее, растворяется в его визави. В его большом друге.