— Ты должен помнить Толика, — тоже очень тихо, но совсем с другой, почти заискивающей интонацией спросил Дамир. — Ты помнишь Натальиного мужа Толика?

— Это угроза? — улыбнулся Глебов.

— В том-то и дело. Я не убивал. И приказа не отдавал. Я не имею к этому отношения. И друзья-алкаши — тоже. И друзья-бомжи — не имеют. И бабы у него не было.

— Ну и что?

— А то, что Толичек наш, Катин папаша, был задушен. Я делал экспертизу. Точнее, платил, чтобы все было выяснено как можно ближе к истине. И мне выяснили. Задушен был мой зятек. И оцарапан. Ногтями наманикюренными. Чудом остался лак. Так мне сказали. Чудом остался. Ты понимаешь?

— Наталья? — спокойно уточнил Глебов.

— Больше некому, — подтвердил Дамир. — Теперь, правда, есть кому… Но… Она у меня одна. Ты должен это понять. Я с ней сам разберусь. Но кто-то должен сесть.

Он замолчал. Молчал и Глебов. Просто молчал. Кажется, ни о чем не думал. Так просто молчал.

— Слушай, а что она вообще в тебе нашла? — усмехнулся Дамир, бесшумно передвигаясь в сторону двери. — Что в тебе такого есть, чтобы вот так?.. Не пойму. — Он посмотрел на Глебова цепким оценивающим недоверчивым и злобным взглядом. И, уже закрывая дверь, добавил: — Ты мне поможешь. Ты должен мне помочь. Сам понимаешь. Условия жесткие.

Глава 19

КОГДА-НИБУДЬ БУДЕТ ЛУЧШЕ

Глебов всегда запрещал ей материться. «Это не украшает ни женщину, ни язык. Ни тем более будущего законодателя». Глебов запрещал ей курить, красить волосы и носить костюмы с блестками. Он делал из нее крысу. И до поры до времени она соглашалась, что надо именно так. Что только так и надо.

Но были дни и были часы, когда она снова возвращалась к себе самой — закрывалась в ванной и орала во всю ивановскую, орала так, что не дай бог кому услышать. Она редко покупала книги. Но среди ее любимых был Лимонов и словарь ненормативной лексики. Лимонов и редактор словаря были самыми близкими друзьями. Они ее понимали…

Но с матом или без ситуацию нужно было брать в свои руки. Сраная интеллигенция могла только выдувать шары. Все остальное ложилось на их плечи. На рабочие, на татарские. Глебов рассказывал ей как-то о большой роли татарского народа в освоении России. Да чего уж там стесняться. Такой вот народ. Лихой. Лишь бы не до инсульта. Лишь бы не дядя Кондратий. Лишь бы довести начатое до конца. И Катя-Катенька… Ох…

Она — врач, дипломированный специалист. Она — большой начальник. Но если она — врач, специалист и начальник — грохнется на улице прямо здесь, то заберет ее «скорая» с пьяным фельдшером и сестрой-потаскухой. И куда ее отвезут? И куда положат? В голове стучали молоты, звенели колокола и путался какой-то Иван Петрович с неуточненным диагнозом. Куда ее положат? Да куда надо!!! Разденут и увидят — педикюр, трусы за сто долларов, грацию, выбритые подмышки, запах духов. Даже без сознания она будет иметь внушительный вид, так что шанс выжить у нее есть. А у всех остальных…

— Козел, — бормотала про себя Наталья Ивановна. — Ну какой же козел… Какой же гад! Какой гад придумал эти маленькие телефончики… — Те, первые мобильные, были такими огромными, что в кнопку можно было попасть головой и с разбега. А эти — разве можно набрать номер трясущимися пальцами? Разве можно вообще что-то увидеть, когда в голову наплывает тьма, а стук в ушах становится нестерпимым. Надо было остаться у Жанны. Надо было… Но — невозможно.