— Мы с тобой одной крови: ты и я… Тебе придется мне поверить…

Кирилл снова оказался сидящим на полу. В молодежно-рабочем джинсовом прикиде. Его шальные руки попытались погладить там, где нельзя. Пистолет в ее руке задрожал и чуть не выпал. А если бы выпал, то прямо ему на голову, на будущую лысину. Это было бы и смешно, и больно. А главное — нелепо. И от этой нелепости Наташа вдруг рассердилась.

— Что еще за штучки? — Она нахмурилась и толкнула Кирилла округлым коленом. — Я к тебе по делу пришла, а не сопли утирать. Ясно?

— Ясно-ясно. — Он отодвинулся и сложил ноги в позу то ли лотоса, то ли турка. И оттого показался Наташе старым и неприятным. Она не любила тех, кто не умел жить в своем возрасте, тех, кто пытался гнаться за поездом, который уже тю-тю. — Но по-моему, мы уже решили: никто никогда ничего не узнает. По крайней мере, от меня. Слушай. — Он помолчал и хитро улыбнулся. — А может, ты Петрова убьешь? А то он там накопает сорок бочек арестантов, всем мало не покажется.

— Хорошо, что ты мне веришь, — спокойно ответила Наташа.

— А я тебе всегда верю. С давних пор, — тоже спокойно и твердо сказал он.

— Да? И почему это? — Она улыбнулась одними уголками губ, на миг стала красавицей, но передумала и нахмурилась.

— Да потому. Ты и я — одной крови. Маугли. Ты вот, например, заметила, что я к тебе никогда не приставал. Даже не пытался. Вообще — ни-ни.

— А с меня взять тогда было нечего, — усмехнулась она.

— Ну, кое-что у женщины всегда есть. — Кирилл задумчиво провел рукой по волосам. — Вот не знаю, может, под дулом пистолета стоит исправить эту ошибку… А? — Он смотрел на нее вызывающе и игриво. Господи, как давно все это было в ее жизни. Да и было ли? Ну, ребенка родила, на ноги поставила. Толика потеряла. Потому что если бы не потеряла, то жить было бы не на что… И с тех пор ни с кем ничего. И в мыслях не держала. И не потому, что не хотела, а потому, что возраст уже не тот, не девица, чтобы так вот позориться. Ей было и странно, и жутко. И стыдно. Потому что если теперь вот считать вместе с ней, то все они с Кириллом… того, ну, этого…

Это не важно, что ничего не произошло. Но правду себе говорить надо. Как по башке ее треснуло этим взглядом. И слова куда-то пропали. И мысли. И смятение такое в груди, что хоть плачь, хоть беги. И ни одной слюны-слюночки, чтобы ее так… Чтобы глотать было чем. Может, это раунатин. Да нет. Куда там… А он, гад, все смотрит, как ощупывает. Толик в этом вопросе был полный дурак. И она не знала, что так бывает, что так вот исподволь может выходить ум, причем выходить-то через срамные места… Через… И вдруг она поняла свою Катьку… Потому что если у нее первым был не такой, как Толик, то и удержу в ней не было. Потому что кровь — одна… Наша…

А он все смотрит, все улыбается… Плейбой. Слово не наше, но лучше, чем кобель. Хотя по смыслу — то же. Интересно, на Жанку он вот так же смотрел или как-то по-другому… Та, конечно, была привычной. Скольких мужиков перепробовала… А Наталья все мотала свое женское одиночество. Все думала, что с чужими мужиками как-то позорно… А Кирилл, хоть и мертвец, конечно, а не чужой человек. Свой, близкий, без стеснения всякого… Тем более, что рассказать кому — и не решится, и не успеет. Так, может быть?..

Наталья Ивановна Амитова, будущий депутат, мать и бабушка, тихо, почти неслышно застонала.

— Не могу, — пробормотала она, сжимая в руке рукоять и трогая пальцем курок.