— Ну и чего ты сопли распустила? Ты хоть знаешь, что от этого бывают дети, — брезгливо вытирая вспотевшую от длительного соприкосновения с ее кожей ладонь, спросила Амитова. — Так что — аборты будем делать или от СПИДа лечиться?

Она молчала. Как Жанна д’Арк. Но та молчала за Францию, за народ, а эта за мерзкого кобеля.

— Так и знай, сучка, я этого не потерплю. Матери придется все рассказать. Поняла? Сама или подсобить?

— Сама, я справлюсь с этим сама, — твердо и спокойно сказала Ляля.

— Что? — изумилась Наталья Ивановна и от нехорошего предчувствия, а также от дрожи в коленях плюхнулась на кровать. — Что ты сказала?

— Сама! — Она подняла абсолютно осмысленные, злые и немного виноватые глаза.

— Так ты, значит, не дура? Не дебилка? — осторожно уточнила Наташа. — Угу. — Она почесала затылок, засеянный не очень густым «ежиком», и задумалась… Ну да, так и должно было быть. Она ведь, Наташа, как-никак больных на голову видела. Годами лежали такие вот выросшие детки у нее в отделении. Да уж чего там… Догадывалась она, всегда знала. И слюни у Ляльки не текли, и разговаривала она сносно. Может, по малолетству, с перепугу, чуток и отставала, но потом выправилась… А они и не заметили… Бедный Глебов. Бедный несчастный Глебов… — А если не дебилка, то, значит, от ума большого у матери мужика уводишь? Или от благодарности? О, теперь слезы… Прекрати! Так, некогда мне с тобой, пошла я. А ты думай, как жить дальше будешь.

— Нет, — тихо и твердо сказала Ляля, глебовская порода. — Давайте поговорим…

— Ишь ты, — усмехнулась Наталья Ивановна, и до нее вдруг медленно, будто крадучись стал доходить смысл всего происшедшего. Так вот в чем дело… Страшно-то как! Теперь, значит, и ее черед… — Мне надо ехать. Меня машина ждет, — сказала она, пытаясь скрыть панику. В прошлом сестра Наташа справлялась с буйными легко и непринужденно. Но тогда она была помоложе. Зато сейчас в сумке, что осталась в коридоре, лежит маленький газовый пистолет.

Надо же — все теперь прояснилось. Ненормальная девочка выросла нормальной, а поумнев — стала искать и казнить виновных. Что наплела ей бабушка Маша? Что нашептывал дедушка Витя? Какую картину гибели матери они рисовали ей год за годом? Что отпечаталось в ее воспаленном мозгу? Такие, как Ляля, в глазах закона недееспособны. Мог ли Глебов ее руками отправить на тот свет подруг? Мог, но не стал бы. Для него самого вся эта история — убийственный, страшный, ужасный, но кайф. В медицине есть термин — мазохизм. Это — о Глебове. А девочка оказалась простой и рациональной. Зачем все делать сложно, когда жизнь можно просто оборвать? Жизнь за жизнь. Смерть за смерть. А Жанну, стало быть, на закуску? За все хорошее.

Подумав о Жанне, Наташа вдруг перестала бояться. Ведь все уже произошло, механизм запущен и остановить его невозможно. Как все-таки неожиданно складывается жизнь. Полдня металась, наряжалась, думала, мучилась, пыталась понять. А вот теперь можно наконец расслабиться, подождать тихого и легкого ухода. Наташа закрыла глаза и подумала о Толике. Вот тебе и привет — с того света. Кто бы мог подумать, что у него такое тяжелое семя. Такое мстительное… И вдруг Наташа стала смеяться… До слез…

— Слушай, а семечек у Жанки нет? — спросила Амитова, вытирая размазавшийся глаз.