— А говоришь — влюбилась! — разочарованно протянул Прошка. — Влюбленные девицы, когда речь заходит о свадьбе, бессвязно лопочут и рдеют, как маков цвет. Так что не морочь нам голову.

Я не стала спорить с крупнейшим авторитетом по вопросам любви и брака и вернулась к своей истории. На этот раз дело обошлось без лирических отступлений.

— После разговора с Надеждой я занервничала всерьез. Но потом все же успокоила себя. Ведь, как ни крути, этого Олега Доризо я не знала, дома у него не бывала, посему никто никогда не докажет, будто я имею отношение к его смерти. А потом позвонил Кузьмин, начальник Дона, и стал орать, что запретил мне крутиться около трупов. Тут-то у меня ножки и подкосились. Я ведь не знала тогда, что речь идет о совершенно другом деле. И подумала: а что, если в той квартире нашли тело не хозяина, а кого-то, с кем я была знакома? Кроме того, тот, кто пытается меня подставить, запросто мог оставить в квартире следы, указывающие на мою связь с хозяином. Например, мою фотографию, расческу с моими волосами… даже посуду с моими отпечатками пальцев мог раздобыть, если постарался. В каком-нибудь кафе, где я пила кофе, например. Раз Кузьмин так быстро на меня вышел, значит, подбросили что-то вроде фотографии, так я рассуждала. И, струхнув, позвонила вам. Из-за Анненского я бы не стала вас беспокоить.

— Почему? — спросил Генрих. — По-моему, убийство Анненского может доставить тебе не меньше неприятностей. Смотри, как этот Куприянов ретиво за тебя взялся…

Я небрежно махнула рукой.

— Чепуха! Прошка прав: у Анненского наверняка целая свора знакомых, у которых имелись веские основания пожелать ему счастливого пути на тот свет. Я со своей картиной, да при шапочном знакомстве с жертвой, на их фоне теряюсь. А что капитан в меня вцепился, так это, скорее всего, Кузьмин постарался. Хотел поучить уму-разуму, чтобы больше у Петровки под ногами не путалась. Достала я его, видно.

— Кстати, о Петровке, — вмешался Прошка. — А где доблестный майор Селезнев? Почему он не прикрывает могучей грудью боевую подругу?

— У него отпуск, — ответил за меня Леша. — Ясное дело, он в Питере.

— Меня умилияет это «ясное дело». «Она не родила еще, но по расчетам, по моим…»

— Прекрати цепляться к Леше, — вступилась я. — Всем известно, что Дон каждый свободный день старается провести с Сандрой. Где ж ему гулять отпуск, как не в Питере?

— А еще милиция жалуется, что им мало платят! Ничего себе мало, если на ментовскую зарплату можно каждые выходные в Питер кататься!

— Не каждые. По выходным Дон дежурит, отгулы копит. Как на неделю накопит, так и едет.

— Может, вы прекратите попусту языками чесать? — осадил нас Марк. — Думайте лучше об убийствах. Варвара, я не понимаю твоего легкомысленного отношения к убийству Анненского…

— А чего тут понимать-то! Я его не убивала, слез над ним лить не собираюсь — светлой памяти покойный по себе не оставил. Если я и оказалась каким-то боком причастна к делу, то по чистой случайности. Никто меня специально туда не втравливал. Так зачем мне беспокоиться? Пусть Анненским занимается милиция, это их крест.

— Да? А ты уверена, что тебя не втравливали?

— Ты о чем, Марк? — насторожилась я.

— Ты уверена, что твою картинку украл Анненский? Лично мне это представляется сомнительным. Он — юрист, а ты — извини, конечно, — не Ван Гог. Чего ради ему было рисковать? Гораздо логичнее предположить, что Анненский просто поделился с кем-то своими впечатлениями о твоих художествах и рассказал об отказе выставляться.