Йорик долго молчал, прежде чем ответить. Думал, что сказать, или, может быть, думал, как  сказать?

– Тебе ведь недостаточно просто услышать, «нет»? – уточнил он.

– Точно так же, мне недостаточно просто услышать «да», – кивнула Тресса, – и то и другое будет неправдой.

– Когда‑нибудь, – он снова потянулся к ней, вынуждая забыть на время обо всех вопросах, – когда‑нибудь я расскажу. Ты тоже многое откладываешь на «потом». Значит, какое‑то «потом» у нас все‑таки будет, верно?

– Ас т’кэллах, – шепнула она, в ответ на вспышку янтарного пламени, – т’кэллах, Йорик. Оре ас т’кэллах…[30] Сейчас ей хотелось, чтобы он не услышал интонационных тонкостей, сейчас ей самой не хотелось их слышать.

Я люблю тебя, ночь, за сверкнувший клинок,

И за кровь, захлестнувшую землю,

За разбитое солнце, за то, что твой рок…

Это смерть. Повторенье. И с неба на землю.

Я люблю тебя, ночь. И страдание глаз,

И последние стоны покрышек по крови.

Я люблю тебя. Только слова не для нас,

И не нам развлекаться любовью.[31]

* * *

Утро началось с шума дождя за окном, с ровного, монотонного шелеста, который, говорят, усыпляет и нагоняет зевоту. На людей. И на орков, оказывается, тоже. А вот шефанго наоборот бодрит. Во всяком случае, когда Йорик проснулся, Тресса уже стояла перед высоким, от пола до потолка, зеркалом и расчесывала волосы.

Она изменилась за тридцать лет, из худой, похожей на колючую веточку девчонки превратилась в стройную девушку. Высокую, как все Фоксы, и как все Фоксы, светлокожую. Очень женственную. В ней, наконец‑то, появились нежность и мягкость, которых так недоставало Эфе, и уже можно было представить, какой она станет, когда повзрослеет. Через каких‑нибудь пятьсот навигаций Тресса де Фокс превратится в хрупкое и нежное создание, ледяную красавицу, совершенную и отточенно‑изящную как снежинка, как прозрачный кристаллик льда. Впрочем, Йорик‑то уже успел убедиться, что под новым обликом Трессы скрывается прежний характер, острый как бритва, и жесткий, как кремень. Да и то сказать, кому здесь, кроме него, могла показаться хрупкой и нежной девушка с лицом голодного демона, когтями длиной в полпальца, и обвившейся вокруг бедра, зеленой змеюкой?

Никому. Но Йорик смотрел, как она причесывается, перекинув через плечо пряди длинных, белых словно ночной снегопад волос, как мурлычет себе под нос какую‑то песенку на зароллаше, притоптывая в такт босой пяткой. …Такая красивая и абсолютно ирреальная, в сером пасмурном свете, сама, как это утро – переливы серого и белого жемчуга, неяркое свечение длинных волос, и неожиданные, словно зарницы вспышки рубиновых глаз…

Некоторое время командор любовался этой тревожно‑трогательной картиной, тенью мечты о том, как это могло бы быть на Анго. О том, как в его доме, в его спальне его женщина его дэира …[32] о боги! причесывалась бы утром перед зеркалом. И, почувствовав, что он проснулся, говорила, не оборачиваясь, любуясь своим отражением:

– Шат синна[33], сэр Йорик.

– Ходни раница[34], – Йорик улыбнулся, и сообразил, что он уже проснулся, стало быть, вокруг не мечта, а реальность. Которая должна от мечты отличаться… – где ты взяла зеркало?

– Журнал «Твой стиль», раздел «юным дамам», – Тресса обернулась, и зеркальная поверхность исчезла, сменившись беленой стеной.