— Ну, разумеется, я взял треббиано из Пистойи! И ещё немного корицы, тонко помолотого сахару, розовой воды...

Теперь мой подмастерье гладил меня по спине, словно нервную лошадь. Мне следовало бы осадить его — повар никогда не должен выказывать слабости при подчинённых — но я чувствовала себя слишком измотанной. Моё лицо болело и распухло, как распухает орех, если его всю ночь продержать в холодном молоке, а спала я, сидя за столом под дверью кладовой, где был заперт мой отец, прислушиваясь во сне, не зашевелился ли он. Я то и дело просыпалась от одного и того же кошмара: мне снилось, что он каким-то образом сумел отодвинуть задвижку изнутри и вот-вот набросится на меня снова. Чтобы увезти меня обратно в Венецию.

«Даже если ты убежишь от него сейчас, он всё равно сможет сделать так, что тебя увезут обратно, — прошептал тихий голос в моём мозгу, в то время как Бартоломео скороговоркой продолжал перечислять ингредиенты сабайона, словно читал список провизии, которую надо купить. — Теперь он знает, на кого ты работаешь. Ты можешь вернуться в Рим, а месяц или два спустя, у дверей будут ждать стражники, чтобы арестовать тебя за осквернение Церкви».

Я начну беспокоиться об этом позже. Мне придётся начать беспокоиться об этом позже — мне надо столь о многом беспокоиться сейчас, что я даже думать не могу о том, чтобы добавить к этому списку что-нибудь ещё.

В эту минуту во двор вышла мадонна Джулия, изо рта у неё в холодном рассветном воздухе шёл пар, за ней следовала Пантесилея с узлами, маленькая Лаура спала на руках няни, завёрнутая в подбитый мехом плащ. Сестра Джулии Джеролама шла сзади, громко и нудно жалуясь, но Джулия не обращала на её сетования никакого внимания. У неё был такой же измученный вид, как и у меня, под глазами залегли тёмные тени. Она молча прошла к карете, где её уже ожидала мадонна Адриана. Вслед за ней шёл Леонелло, вечная, одетая во всё чёрное тень La Bella, он помог ей подняться по ступенькам, потом забрался внутрь сам. Когда она садилась в карету, мне показалось, что я снова вижу на её шее бархатистый блеск огромной грушевидной жемчужины, которую подарил ей Папа. Она не надевала её всё лето, а сейчас надела вновь. Я почему-то подумала, что Орсино Орсини не станет сопровождать жену в этой карете. Он был здесь же, во дворе, стоял, несмотря на холод, с непокрытой головой, и Джулия посмотрела на него из окна кареты, словно задавая ему какой-то немой вопрос. Он открыл было рот, но тут же закрыл его. При этом вид у него был несчастный. Джулия посадила Лауру себе на колени и больше ни разу не взглянула на мужа.

Капитан стражи пришпорил свою лошадь, и та пошла рысью, выехав со двора в сторону дороги Монтефьясконе. Мне показалось, что из окон замка вслед нам глядят слуги и степенный брат мадонны Джулии, но мне было не до них. Единственное, что я хотела увидеть, была дорога, дорога, дорога, тянущаяся вперёд, уносящая меня всё дальше и дальше от человека, запертого в кладовой.

К середине дня меня почти совсем перестало мутить. Воздух был холоден и сух, на небе светило солнце, и мы двигались по пыльной дороге достаточно быстро. Бартоломео надоело сидеть в повозке, и он, спрыгнув, какое-то время шёл рядом, подбрасывая и ловя камешек. Стражники перекрикивались. Мадонна Джулия сидела в карете, опершись подбородком на руку и глядя из окна. Я слышала, как во второй повозке переговариваются слуги. Я могла бы поехать с ними, но хороший повар во время поездок всегда едет со своей утварью.

Этому меня научил мой отец.

Я откинула голову назад, опершись на деревянный сундук со сковородками, тарелками и хорошими острыми ножами, без которых я никогда не отправлялась ни в одну поездку. С каждым поворотом колёс, уносящих меня всё дальше и дальше от моего отца, туман слепой паники в моём мозгу постепенно рассеивался. Наверное, отец всё-таки не станет преследовать меня до самого Рима? Должно быть, сбежав, я наделала немало шума, если учесть, что я украла, но нынче все разговоры наверняка давно уже утихли.