— Мне хотелось бы вечерок поболтать с тобой, — сказала Наталья. — Ты должен рассказать мне о нем.

— Это завсегда можно. Не соизволите ли войти?

Онисим проводил барышню в маленькую горницу, где обычно столовалась прислуга. Стены были оклеены изображениями святых, на двери виднелись три креста, нарисованные мелом в ознаменование Дня трех волхвов. В деревянной клетке щебетал чижик.

Наталья устроилась на лавке возле печи.

— Ты уже жил в доме, когда Сергей был маленьким? — начала она.

— Я? — улыбнулся Онисим. — Я появился здесь раньше него, я, можно сказать, видел, как он на свет народился. Ах! Вот это был день, мы все не могли нарадоваться! Я видел, как Сергей подрастал, это был прекрасный ребенок, смышленый и добрый, только уж больно непоседливый. С первых шагов он всегда находился подле меня. Я впервые посадил его на лошадь, я научил его заряжать ружье и стрелять. Когда его отослали в город, в латинскую школу, он каждое воскресенье приезжал к нам, тогда мы вместе отправлялись в лес и стреляли коршунов и ворон. Потом он стал взрослым баричем, и у всех молодых крестьянок краснели щеки и сверкали глаза, когда мы заходили в корчму и он танцевал с ними, ибо он никогда не держался гордецом и раздаривал все, что имел при себе. Всякий любил его. В Лемберге, когда он учился в университете, дамы преследовали его так, что стыд и срам. На каникулах, когда он приезжал домой, к нему каждый Божий день приходила пачка писем, благоухающая, точно корзина с цветами, а время от времени сюда наведывались, под густой вуалью, и сами дамы. Комедия, да и только! Однако ни одна женщина не завоевала сердца Сергея. Он любит вас, только вас, Наталья; и вы непременно должны стать нашей барыней, тогда в нашем добром старом доме вновь воцарится радость.

— Об этом даже думать нельзя, — с горечью сказала Наталья. — Я слишком сильно его обидела. Я была бы довольна уже тем, что он хотя бы остался мне другом.

— Однако мы не были бы этим довольны! — возразил Онисим. — Неужто вы думаете, что ему так трудно вас простить? Я его лучше знаю. В прошлом он бывал ветреным и безрассудным, но у него отзывчивое сердце!

В таком ключе рассуждал Онисим, и его слова успокоительным бальзамом ложились на душу Натальи. Вдруг он подал ей знак, который она не поняла, и вышел из горницы. Спустя некоторое время Онисим вернулся, держа в руке темный футляр, аккуратно извлек из него маленькую акварель и протянул ей.

— Кто это?

Наталья с немым восхищением рассматривала портрет.

— Какой красивый и милый ребенок, — пробормотала она. — Русые кудри лучатся, точно золото солнца, а эти глаза…

Наталья еще долго вглядывалась в портрет, затем положила его на стол и подала старику руку.

— Вы их должны были бы узнать, — с улыбкой заметил Онисим. — Это же он, мой барин: так он выглядел, когда ему минуло пять лет.

— Ну, мне пора, — сказала Наталья, — но прежде я хочу увидеть его, его самого.

Они вышли на двор под сень спокойного звездного неба, и Наталья тихонько приблизилась к светящемуся окну. В комнате, подперев голову руками, сидел за книгой Сергей. Освещенная лампой голова четко вырисовывалась на темном фоне. Наталья пальчиком забарабанила по стеклу. Сергей обернулся на звук, но она стояла в темноте и была уверена, что останется для него невидимой. В порыве прелестного озорства она постучала еще раз. Но едва он поднялся, выбежала за ворота, крикнув на прощание старику:

— Спокойной ночи!

Когда Сергей отворил окно, снаружи ничего не было видно, кроме темного ночного неба да золотого воинства звезд.

37. Похищение

О женщины, женщины, женщины, сколько миллионов коварных дьяволят служат у вас в наемниках?

На Пасху выпал свежий снег.