— Так грустно смотреть на Люси, когда ты входишь в комнату, — сказала однажды Беатриса сыну. — Она похожа на сердитого щенка, виляющего хвостом в ожидании, когда хозяин обратит на него внимание.

—Я знаю, мама.

У Перси появилась привычка заходить в гости к ДюМонтам в конце рабочего дня, по крайней мере два раза в неделю. Поначалу Перси опасался натолкнуться на неловкость или холодный прием, но ему было одиноко, и он соскучился по малышу, чей образ неизменно стоял у него перед глазами. Но Олли развеял все его страхи.

— Перси, мой мальчик! — вскричал старый друг, когда Перси позвонил ему в магазин. — Я уже положил руку на рычаг, чтобы позвонить тебе, когда моя секретарша сказала, что ты на линии. Я хотел предложить тебе зайти к нам после окончания рабочего дня. Не знаю, правда, сможет ли Мэри присоединиться к нам. Тебе же известно, какой она бывает во время посевной.

— Да, это точно, — негромко произнес Перси.

Но Мэри оказалась дома. Она потягивала лимонад и качала колыбель, прислушиваясь к разговору мужчин, которые общались, как в старые добрые времена.

Вскоре Мэри начала понемногу приходить в себя, и они весело смеялись вместе, делая вид, что между ними не было ничего, кроме самой обыкновенной дружбы. По взаимному молчаливому соглашению они избегали смотреть друг другу в глаза и не допускали прикосновений.

Иногда Перси приходил и узнавал, что Мэри все еще на плантации. Ее отсутствие было вполне предсказуемым, но обидным. Поздно вечером ей полагалось быть дома вместе с мужем и сыном. К этому времени Олли обычно выносил малыша на огороженное ширмой заднее крыльцо, чтобы тот подышал свежим воздухом, и друзья негромко разговаривали, потягивая спиртное и по очереди качая колыбель.

— Ты снова был у ДюМонтов, а? — однажды вечером встретила его вопросом Люси.

Она сидела в гостиной, обметывая подол очередной голубой распашонки для их ребенка.

Перси недовольно скривился. Он уже давно успел подметить: мало что ускользало от внимания его супруги.

— Ты тоже могла бы навещать их, если бы захотела.

Люси впилась в нитку маленькими острыми зубками. Перси пожалел ее и протянул ей ножницы, лежавшие на столике, до которого она не могла дотянуться. Люси молча взяла их, не удостоив его благодарности, отрезала нитку и осведомилась:

— Чтобы смотреть, как ты сюсюкаешь с Мэттью?

Перси вздохнул.

— Тебе мало того, что ты ревнуешь меня к Мэри? Неужели теперь ты перенесла свою ревность и на ее сына?

Люси прижала ладони к своему огромному, как у бегемотихи, животу. Она подняла на мужа глаза, и выражение ее лица смягчилось.

— Да, ревную, ну и что? Я ревную ее ко всему, что у нее есть, но что по праву должно быть моим.

Перси вдруг почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он недовольно нахмурился.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, и этот вопрос прозвучал резче, чем следовало.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Она... завоевала твою дружбу, которую ты теперь перенес и на ее сына.

Тихонько выдохнув, Перси потянулся и взял жену за руку.

— Я хочу быть твоим другом, Люси, но ты не даешь мне такой возможности.

Она уставилась на его руку, словно зачарованная его прикосновением.

— Что ж... я попытаюсь подружиться с тобой - ради ребенка. И еще потому, что больше с тебя нечего взять. — Она подняла на него голубые глазки, в которых светилось отчаяние. — И я погорячилась, когда сказала, что не подпущу тебя к ребенку. Я... хочу, чтобы у малыша был отец.

—Я знаю, что ты погорячилась, — произнес Перси, выпуская ее руку. — В мой адрес ты говоришь много такого, чего на самом деле не хочешь сказать.