Он провел пальцем по маленькому советскому холодильнику, посветил в нем зажигалкой и сказал женщине что то по цыгански. В холодильнике было пусто. Женщина забралась на постель. Широкая улыбка открывала отсутствие двух нижних зубов. Она пододвинулась к журналисту, одной рукой провела по пуговицам платья у себя на груди, другую положила ему на плечо. Он отпрянул и нервно улыбнулся.

Слышно было, как по жестяной крыше прошла крыса.

Женщина расстегнула верхнюю пуговицу платья и вдруг спрятала под него руку.

– Еда, – сказала она.

Он отвернулся, но она схватила его за плечо. Обернувшись к ней, он увидел, что в руке она держит свою грудь. Из соска сочилось молоко, кожу вокруг него покрывали болячки. «О господи, – подумал журналист, – ничего себе шуточки. Прямо на глазах у детей. Господи! Она дает мне свою грудь». Держа сосок между указательным и средним пальцами, она запричитала нараспев низким голосом и сдавила сосок. Журналист встал, но колени подогнулись. Чья то рука толкнула его в грудь. Он упал спиной на кровать. Женщина по прежнему держала в руке грудь и показывала болячки.

Татуированный потянулся к висящему узлу и повысил голос.

– Нам нужна еда для малышки, она так хочет кушать, – сказал татуированный, вытащил из узла костлявого младенца, завернутого в футболку с надписью «Харлей Дэвидсон», и опустил на руки гостю. «Мой ребенок заплакал бы», – подумал журналист. Девочка такая легкая. Не тяжелее буханки хлеба или упаковки муки.

– Красавица, – сказал он и хотел положить ребенка матери на колени, но та сжалась. Она застонала, застегнула пуговицу на платье, обхватила себя руками и застонала еще громче.

На верхнюю губу младенца села муха.

Журналист, держа его одной рукой, другой похлопал себя по карманам.

– У меня ничего с собой не осталось, – сказал он. – Было бы что нибудь, я бы дал, клянусь. Жаль, но нет. Я приеду завтра, привезу еды, обещаю.

Он согнал муху с губы младенца. Татуированный ударил кулаком в ладонь, и журналист вдруг понял, что татуировка тюремная, а что означает эта слеза на щеке, он знал. Он вдруг похолодел. Пустой шар вздувался у него в животе, и он, запинаясь, проговорил:

– Я, знаете ли, друг Бошора.

Татуированный улыбнулся, потянулся к ребенку, взял его на руки, осторожно поцеловал в лоб и бросил на кровать. Потом вытянул руки в стороны и отчеканил, так, будто монеты зазвенели:

– Возле универмага есть банкомат, друг.

Висящий узел, как маятник, покачивался в воздухе. Татуированный поднял журналиста с кровати, обнял за плечи и прижал к себе. Сейчас они оба напоминали гимнастов на состязаниях, завернувшихся во флаг под звуки гимна и приветственные крики тысяч зрителей.

– Иди за мной, друг.

Рогожу в дверном проеме отодвинули, и глаза защипало от света. Журналист обернулся к женщине. Она с безразличным видом разглаживала пуховое одеяло. Вокруг младенца вились мухи. Рогожа в дверном проеме задернулась.

Выйдя из хибарки, татуированный засмеялся. Из за угла появился Робо и пошел перед их тенями.

– Не забудь, мистер, – шепнул Робо.

Все, казалось, стягивается. Давление на грудную клетку. Пульс в виске. Татуированный стоял рядом, старательно помогая журналисту перейти мост, словно само воплощение безопасности.

– Не ставь сюда ногу, друг, это доска плохая.

На мгновение журналисту показалось, что он по прежнему баюкает на руках ребенка. Он зацепил ступней качающуюся доску, и татуированный схватил его за лацкан, удержал на ногах и прикоснулся к жировой складке над ремнем.

– Со мной тебе ничего не угрожает, друг.

Журналист посмотрел на деревню вдали: над деревьями возвышалась колокольня, часы прозвонили без четверти пять.

Они прошли к машине.