Они прошли к машине. Вокруг мельтешили дети. Робо шаркал сзади. Об их договоре не было сказано больше ни слова. Журналист пошарил в кармане и отдал Робо пятьдесят крон. Тот завизжал, бросился в толпу детей и исчез среди деревьев. Татуированный остановился и посмотрел Робо вслед.

– Робо, – сказал он и закрыл глаза, как будто взвешивал чрезвычайно тяжелый груз, прикрепленный к ресницам.

Журналист порылся в карманах, ища ключи. Татуированный дышал ему в шею. Журналист разблокировал дверцы машины. Татуированный обогнул капот и опустился на переднее пассажирское сиденье.

– Хорошая машина, друг, – сказал он и хлопнул в ладоши.

– Взял напрокат, – сказал журналист и удивился, когда татуированный, словно возлюбленная, положил ему голову на плечо. Машина, окруженная толпой детей, медленно попятилась.

На повороте дороги рядом с холодильником журналист развернулся, посигналил и помахал из окна детям. Его живот вздымался и опускался. Журналист переключил передачу. В воздух полетела грязь, дети закричали. Мимо потянулись живые изгороди. Проехали женщин, все еще стиравших белье в реке. Татуированный выдвинул пепельницу и стал выбирать окурки.

– Я у тебя ничего не выцыганю, – сказал он, раздавив свой окурок, и журналист почувствовал себя так, будто ему дали под дых ногой, будто это слово не значило ничего, как «муха», «дерьмо» или «восход».

Дорога стала подниматься на холм. Покрышки хорошо держали машину на дегтебетоне. Костяшки пальцев у журналиста побелели. Он не представлял, как избавиться от татуированного, но вдруг – впереди уже показался город – его осенило. Вот оно. Просто, честно, элегантно. Он зайдет в супермаркет, купит детскую смесь, да, детскую смесь, молоко, хлопья, крошечные баночки детского питания, бутылочки, какую нибудь мазь, резиновые соски, коробку подгузников, коробку салфеток, даже куклу, да, хорошую куклу, это было бы правильно. Может быть, добавит еще несколько крон. Из универмага он выйдет нагруженным и спокойным.

Он откинулся на спинку кресла и рулил одной рукой, но на повороте к ряду одноэтажных магазинчиков татуированный повернулся к журналисту, как будто понял его намерение, и сказал:

– Знаешь, нас не пускают в супермаркет, друг, – кожа татуированного с шелестом отклеилась от пластика спинки сиденья. – Нам туда запрещено, нас туда не пускают.

Колесо уперлось в бордюрный камень тротуара.

Татуированный выскочил из машины еще на ходу, обошел капот и открыл дверцу у водительского сиденья прежде, чем журналист успел вытащить ключ зажигания.

– Банкомат, – сказал татуированный, указывая рукой. – Вон там.

Журналист посмотрел вокруг в поисках полицейского или банковского служащего, хоть кого нибудь. Несколько подростков в задумчивости сидели на невысокой кирпичной стене. Надпись под их качающимися ногами гласила: «Цыгане, убирайтесь восвояси!» Татуированный взял журналиста за плечо, и они пошли к банкомату.

– Отойди, – сказал журналист и удивился тому, что его спутник, шаркая, отступил назад.

Подростки засмеялись, один присвистнул.

– Отойди назад, или не будет денег. Слышишь меня?

Подростки снова засмеялись.

Вводя цифровой пароль, журналист прикрыл клавиатуру рукой. Банкомат издал высокий звуковой сигнал. Татуированный, переминаясь с ноги на ногу за спиной журналиста, покусывал губу. Зашумели шестеренки, закрутились рычаги. Автомат выдал двести крон двадцатикроновыми купюрами. Журналист взял деньги, повернулся и сунул их в руку татуированного.

– Малышка так просит кушать.

– Нет, – сказал журналист, – больше не дам.

Он был в семи шагах от банкомата, когда из печатающего устройства показался чек. Журналист замер, повернулся, подбежал, чтобы взять его, и скомкал в кулаке.