— Нет никого, я клянусь в этом могилой моей матери. — Голос Пьера был едва слышен.

— Почему вы не хотите нам поверить? — воскликнул Жан.

Сирен выслушала достаточно.

Она подняла голову, сверкнув глазами.

— Он не хочет верить, потому что не это хочет услышать. Он говорит, что другие используют наш пот и кровь, но сам с удовольствием сделает то же самое, чтобы получить, что ему нужно, и побольше прославиться!

— Молчать! — оборвал ее Рене, призывая к повиновению суровым взглядом.

— Почему я должна молчать, когда на карту поставлены наши жизни? — крикнула она ему. — Почему ты считаешь, что можешь нас использовать таким образом? Хочешь заставить нас оговорить себя ради собственных целей? А ты знаешь, что здесь за ложные показания полагается смерть?

— Тихо, — сказал главный интендант, но не слишком громко.

— Мы погибли, если скажем правду, и погибли, если солжем. Похоже, требуется просто козел отпущения. Прекрасно! Я вам его предоставлю.

— Сирен, нет, — сказал Пьер, оборачиваясь к ней, глаза его ожили, в них была мука. Он снова повернулся к столу. — Вы должны слушать меня, только меня. Я не просто контрабандист. Я…

Она не могла позволить ему говорить. Она повысила голос, придавая ему язвительность, ее глаза пылали, она хотела отвлечь их внимание.

— Слушайте меня внимательно! Я руководитель этой группы отъявленных контрабандистов! Я, и никто другой! За нами не стоит никакой мужчина, высокородный или нет, и никакая другая женщина!

Послышался скрип стула, и главный интендант Рувийер поднялся на ноги и наклонился над столом.

— Женщина? Кто говорил о другой женщине? Что вам об этом известно? Вы немедленно скажете нам, или будете подвергнуты пыткам.

Пытки в колонии применялись не часто, по крайней мере, официально, но в трудных случаях такая угроза не исключалась. Сирен услышала, как беспомощно застонал Жан, почувствовала, как с ее лица сбежала краска, но не поддалась на угрозы.

— Никакой другой женщины нет, вы что, не слышали? Я заговорила о женщине, поскольку ясно, что…

— Сирен!

В голосе Рене под приказом слышалась мольба, и это заставило ее замолчать. Она была написана и на его лице, вместе с гневом и раздражением, и еще чем-то, чего она не понимала.

— Очевидно, — сказал Рувийер, — что скандальное поведение мадам Водрей делает ее непосредственным подозреваемым.

Во внезапно наступившей тишине двери зала распахнулись. Послышался шорох шелковых юбок и резкий шум быстрых шагов. Сирен обернулась и увидела, что мадам Водрей входит в зал. Она так высоко несла голову, что ленты на ее чепце развевались от быстрой ходьбы, губы на бледном лице были крепко стиснуты. Она, не останавливаясь, прошла к столу. Возможно, по чистой случайности она оказалась рядом с Сирен, но не сделала ничего, чтобы исправить эту случайность.

— Мадам, — обратился губернатор к жене, — зачем вы пришли сюда? Можете оставить нас.

— Мне кажется, на этом совете подвергается сомнению мое доброе имя. Я хочу защитить его.

— В этом нет необходимости.

— Глаза маркизы сузились.

— Я буду говорить.

Никто больше не посмел возражать ей. Мадам Водрей подождала, пока главный интендант медленно уселся на свое место, бросила быстрый — почти одобрительный — взгляд на Сирен, потом повернулась к Рене.

— Эта молодая женщина сказала правду. Я никогда не давала ни ей, ни ее родственникам денег для торговли с врагами Франции.