В уголках его рта мелькнула легкая улыбка, и он посмотрел на Сирен. Она презирала его за это и за ловкость, с которой он отвел от себя всякое обязательство по отношению к ней за то, что она спасла его жизнь. Он не должен показаться неблагодарным, Боже мой, нет! Но если он захотел открыть эту часть правды, что еще он захочет сказать? Расскажет ли он, например, каким образом примкнул к Бретонам?

— Нельзя было придумать лучшего положения, чем положение раненого человека, живущего на судне. Мои раны были не слишком серьезны, но я преувеличил их последствия, чтобы оставаться там, где находился. В то же время я задался целью добиться доверия Бретонов и мадемуазель Нольте и преуспел настолько, что получил приглашение отправиться вместе с ними в торговую экспедицию.

Его взгляд снова обратился к ней. Сирен отвернулась, испытывая облегчение, и краска проступила на ее щеках. Она не сразу смогла прислушаться к тому, что он говорил.

— Свидетельства против Бретонов были неоспоримы. Они не особенно скрывали свои незаконные дела. К этому добавились определенные сведения, обнаруженные во Франции и касавшиеся Пьера Бретона. Они были просто убийственными. На самом деле его фамилия вовсе не Бретон. Он, его брат и сын его брата принадлежат к одной весьма уважаемой, можно даже сказать, прославленной семье, хорошо известной своим вкладом в укрепление Франции в Новом Орлеане.

Пьер рядом с Сирен заговорил хриплым голосом:

— С вашего позволения, месье, нет нужды продолжать. Я добровольно признаюсь в контрабанде. Я готов сказать все, что вы пожелаете, и полностью принята наказание, если вы позволите мне поговорить с вами наедине.

— Вы хотите оговорить себя? Этого не требуется, — сказал Рене и, отвернувшись, неумолимо продолжал. — Пьер Бретон, под каким именем он нам известен, был родом из Новой Франции, где с самого начала жила его семья. У него была молодая жена, дочь богатого торговца пушниной. Еще у него была охотничья концессия на пару с приятелем, человеком по имени Луи Нольте. Однажды зимой они вдвоем отправились на охоту. Они добыли такое количество шкурок, о каком и не мечтали. Разыгрался буран, снежно-ледяная буря, это продолжалось четыре дня. Пьер со шкурками вернулся из леса один. Они с Луи потерялись во время бури, сказал он. Он искал его, когда все улеглось, но не нашел. Несколько месяцев о судьбе его друга не было никаких известий. Потом, весной, Нольте явился, словно восстал из мертвых, и обвинил Пьера в краже и покушении на убийство. За столом совета пробежал шепот. Губернатор пристально посмотрел на Пьера. Казалось, в нем вспыхнула искра узнавания. Насколько знала Сирен, эти двое впервые столкнулись в Луизиане лицом к лицу. Пьер всегда избегал города и людей, собиравшихся вокруг Водрея. Неудивительно, что губернатор мог помнить его по Новой Франции, ведь помнил же он ее дедушку и мать.

В то же время трудно было поверить в те события, о которых говорил Рене. Пьер и ее отец — друзья с тех давних пор? Ей никогда даже не намекнули на это. Она не могла поверить в то, что от нее это скрывали, не могла понять, почему. Она повернула голову и увидела, что Пьер смотрит прямо перед собой, лицо его было бледным, словно восковым. Когда Рене заговорил снова, ей ужасно захотелось закричать, потребовать, чтобы он прекратил мучить их, хотя в то же самое время она напряженно и сосредоточенно ждала, что он скажет дальше.

— На груди у Луи Нольте остался шрам от раны. У него был с собой и мушкет Пьера, помеченный фамильным знаком, — предмет его величайшей гордости, как было известно; Нольте утверждал, что Пьер бросил его и бежал. На стороне Нольте был и тот факт, что Пьер, несомненно, вернулся после бурана со шкурками. Пьер заявил, что он стрелял, защищаясь, что Луи напал на него.