|
- Намерения короля не чисты, - сказала Мария Медичи. Это были первые ее слова. Дон Иниго только откинул голову в знак презрения. Он заговорил сверху вниз деловым тоном; повторил, что именно по этим причинам предполагаемое событие не вызывает в нем отвращения. Ведь грех гордыни наказуется даже вечной смертью. Много меньшая кара телесной смерти вытекает отсюда. - Вытекает отсюда, - повторила Мария, но изменилась при этом в лице. - Я вполне разделяю с вашим величеством беспокойство совсем иного рода, - подчеркнул дон Иниго. - Оно относится не к отдельному лицу, как бы ни было прославлено это лицо. Оно касается политических последствий предполагаемого события. Большой политике европейских дворов был бы нанесен известный ущерб, если бы от военного поражения их могло избавить только убийство. Королева стала выше, стала словно башня, притом весьма внушительная. - Вы произнесли слово, которое мне не подобает слышать. Я его не слышала. В противном случае я была бы вынуждена задержать осуществление замысла и даже предать вас, господин посол, в руки королевских жандармов. Дон Иниго видел, что королева на всякий случай старается обеспечить себе спасение души. Salvavi animam meam, что вполне соответствовало его миссии. Чтобы дать ей время настроиться на желательный лад, он занялся осмотром китайского письменного столика. Мудреная вещица открывала взору бесчисленные вместилища, не считая секретных, которые она таила. Инкрустированный жемчугом и перламутром столик отливал всеми цветами радуги. Два идола справа и слева кивали большими головами на все, о чем здесь говорилось. Пагода посередине была украшена колокольчиками, по одному на каждой из ее семи крыш. Дону Иниго хотелось бы, чтобы они звенели серебряным звоном и чтобы ему не надо было ничего больше ни слушать, ни говорить. Но рок судил ему иное, а потому он поневоле выпрямился. - Что можем мы сделать, дабы предотвратить событие? - спросил он. Столик отделял его теперь от королевы. В десяти или двенадцати шагах мрачно возвышалась она перед громадной пурпурной драпировкой, зарыв руки в ее складки; только лицо белым пятном выделялось на фоне, который был неприятен послу. "Эта женщина жестока и труслива: и одного было бы вполне достаточно. Так или иначе свойства натуры делают ее подходящей для меня сообщницей в этом деле. Мне нужно показать вид, будто я пытаюсь воспрепятствовать убийству короля. В притворстве она мне поможет, а после совершенного деяния мой доклад обойдет все дворы". - Это ужасно. Я этого не хотела, - сказала королева. Ее голос прервался; это мог быть и неподдельный страх. - Теперь мы увязли по у-ии, сказал она. Слова ее резали слух послу. По такому поводу-и такая вульгарность! - Как же нам выбраться? - спросил он; так он спросил бы кучера, если бы его карета застряла в грязи. Королева кричит, не владея собой. - Регентство! Разве вы, осел этакий, не видите, что я не позже как нынче или завтра должна быть коронована. К чему нужна вселенская монархия, если она этого не разумеет? Тогда я немедленно прикажу казнить герцога Сюлли. И убийство будет вам ни к чему. Посол почувствовал, как к горлу его подступает тошнота: - Во-первых, убийство это нужно не мне. Иначе ваше величество не видели бы меня на этом месте. Место, на которое он указал, был китайский письменный столик. Только снисходительно кивающие идолы помогли ему проглотить тошноту. Посол: - Ваше коронование совершится высокоторжественно, как государственный акт особой важности, о нем будут толковать целых два часа. |
