— Я его тоже прикончу, — пробормотал Бонами, который любил свою скверную шавку.

— Да, это гринго Педро. Хитрюга — вернулся назад, на свой след. Но мы его заловим.

И они поклялись убить этого медведя или «полечь».

Без собаки пришлось разрабатывать новый охотничий план. Они выбрали два-три подходящих места для садков-ловушек — там, где деревья стояли парами, чтобы можно было использовать их как опоры для укрытия. Потом Келлиан вернулся в лагерь за топором, а Бонами принялся подготавливать участок.

Проходя мимо поляны, на которой был разбит их лагерь, Келлиан по привычке остановился и около минуты озирался. Он уже было собрался спускаться, как вдруг заметил кое-что. Там сидел на корточках гризли и разглядывал лежащий внизу лагерь. Опаленная бурая шерсть на голове и шее, а еще белые пятна на заду — по одному на каждой стороне — не оставляли сомнений: Келлиан и гринго Педро снова встретились лицом к лицу. Выстрел выходил неверный, но Келлиан вскинул ружье, а когда уже собрался стрелять, медведь неожиданно опустил голову и поднял заднюю лапу — начал зализывать крохотный порез. Так его голова и грудь очутились на одной линии — верный выстрел, такой верный, что Келлиан торопливо нажал на спуск. Мимо головы и плеча он промазал, но попал медведю в пасть и по пальцу задней лапы — отбил зуб и часть пальца. Фыркнув, гризли вскочил и рванул вниз по холму к охотнику. Келлиан тут же вскарабкался на дерево и стал недосягаем, но между ними лежал лагерь, и медведь выместил злость на нем. Взмах — и мешки с мукой полетели в сторону. Хрясь! — и мука высыпалась, оставив легкую дымку. Шлеп-хрусь! — и ящик со всякой всячиной полетел в костер. Хруп! — и коробка с патронами отправилась за ним вслед. Бам! — и ведро с водой разбилось вдребезги. Шлеп-шлеп-шлеп! — и все чашки превратились в бесполезные осколки.

Сидя в безопасности на дереве, Келлиан не мог толком прицелиться — мог только ждать, пока буря слегка утихнет. Медведь наткнулся на бутылку с чем-то, некрепко закупоренную пробкой. Он ловко сжал ее в лапах, вытащил пробку и поднес бутыль ко рту с забавным проворством, говорившим об опыте в этом деле. Но, что бы ни было в бутылке, оно не понравилось мародеру, он выплюнул это, вылил из бутылки содержимое и швырнул ее оземь. Келлиан ошеломленно наблюдал за этим. Теперь из костра раздалось отчетливое «тресь! тресь! тресь!», и патроны начали взрываться — по одному, по два, по четыре, по несколько разом. Гринго завертелся на месте, ломая и давя все вокруг. Салют в честь Дня независимости ему не понравился, поэтому, взбежав на склон, медведь, подпрыгивая и спотыкаясь, помчался на луг и налетел на лошадей. И в этот момент Гринго впервые оказался на мушке у охотника. Свинцовое жало чиркнуло его по боку, и Гринго, вертясь от боли, убежал в лес.

Охотникам здорово досталось. Прошла целая неделя, прежде чем они починили все сломанное их мохнатым гостем и опять вернулись к озеру Палой листвы с новым комплектом амуниции и провизии, починенной палаткой и полным набором одежды. Они не особенно обсуждали клятву убить того медведя. Оба считали, что, само собой разумеется, доведут дело до конца. И не говорили ни разу: «Если мы убьем его…», только: «Когда мы убьем его».

XI. Брод

Взбешенный, но все же сохранивший осторожность, Гринго сбежал из разрушенного лагеря и, окинув взглядом склон и приметив с южной стороны в кустах толокнянки тихое укрытие, улегся там и стал зализывать раны, а от разбитого зуба так сильно болела голова! Там он лежал весь день и всю ночь; иногда боль становилась невыносимой, но Гринго ни разу не заворочался.