Пламя ревело, словно ураган. Огромная сосна с треском рухнула в пруд, едва не задев человека. Всплеск воды погасил почти все огоньки, но жар от ствола шел такой, что человеку пришлось придвинуться ближе к медведю. Еще одна сосна упала, притопив предыдущую, и убила койота. Там, где стволы соприкасались, огонь яростно вспыхнул, и медведь попятился от него ближе к человеку. Теперь они находились на расстоянии вытянутой руки. Бесполезное ружье лежало у берега на мелководье, но у человека при себе был нож — нож, приготовленный для самообороны. Но он не понадобился: сила огня провозгласила мир. Выныривая и снова погружаясь, они провели так еще час, держа нос над водой, а взгляд — на своем противнике. Алый ураган миновал, в лесу стоял дым, но уже вполне переносимый, и медведь, выпрямившись во весь рост, побрел на мелководье к берегу и дальше в лес. Человек заметил, что из лохматой спины медведя струится кровь, окрашивая алым воду. И на тропе тоже остался кровавый след. Лэн знал: это медведь из каньона Бакстера, тот самый медведь-гринго, но он и понятия не имел, что этот медведь — одновременно и его старый приятель Джек. Лэн выбрался из озера на противоположном берегу, и они, охотник и добыча, направились в разные стороны.

X. Водоворот

Западные склоны Таллака начисто слизало огнем, и Келлиан перебрался в новую хижину на восточном, где еще оставались участки зелени; куропатки, кролики и койоты сделали то же самое, как и гризли Джек. Его рана быстро затянулась, но память о ней и о запахе ружья сохранилась — это был опасный запах, новый и пугающий, и Джеку было суждено познакомиться с ним слишком близко, ведь вскоре их поджидала новая встреча. Джек неторопливо спускался со склона Таллака, следуя за сладким ароматом, будившим в нем воспоминания о прошлых радостях, — запахом меда. Из-под его лап безмятежно вспорхнула стайка куропаток и уселась на невысокое дерево, и тогда до Джека донесся человеческий запах, потом треск — такой же, который ужалил его в загоне для овец, — а потом одна из куропаток рухнула вниз. Джек шагнул к ней, чтобы понюхать, и человек, появившийся из кустов напротив, тоже сделал шаг к куропатке. Их разделяло десять футов, и они друг друга узнали: охотник увидел медведя-одиночку с раной в боку, а медведь учуял запах ружья и кожаной одежды. Быстро, как гризли, — а значит, быстрее молнии — Джек встал на задние лапы. Человек отпрянул, споткнулся и упал, гризли навис над ним. Охотник лежал лицом вниз, как мертвый, но прежде, чем нанести удар, Джек уловил запах, заставивший его остановиться. Он учуял жертву, и этот запах как будто отдернул шторы или воскресил прошедшие дни. Те дни, проведенные в охотничьей хижине, давно забылись, но прошлые ощущения по просьбе носа с готовностью приняли командование. Джек глубоко втянул в себя носом воздух. И его ярость улеглась. Гризли сменил гнев на милость, развернулся и ушел, так и не тронув охотника.

О, слепец с ружьем! Все, что он смог сказать в объяснение случившемуся, это: «Никогда нельзя угадать, что гризли выкинет, но если он тебя зажмет в темном углу, лежи и не высовывайся». Келлиану и в голову не пришло признать за мохнатой тварью порыв к врожденному добру, даже когда он рассказывал погонщику овец о своем приключении в пруду, о том, как он ранил медведя и как потерял его след в лесном пожаре:

— Неподалеку от хижины, когда он внезапно появился и кинулся на меня, я уж было решил, что настал мой последний час. Ума не приложу, почему он меня не прихлопнул.