Расставаться с Сергеем не хотелось, и это тоже путало Риту.

«Мы просто говорим на одном языке, — сказала она себе, успокаивая. — Это редко случается… Наверное, даже если мы будем сидеть и молчать, все равно будет хорошо…»

— Я засиделся, простите.

Он истолковал ее молчание неправильно, но Рита, хотя меньше всего ей хотелось сейчас, чтобы он уходил, промолчала.

— Уже поздно…

Он поднялся и двинулся к двери.

— Было очень приятно общаться с вами…

На выходе он взял ее руку в свою и некоторое время молчал, разглядывая ее ладонь, точно пытался совместить их линии жизни.

— Мне тоже, — тихо сказала Рита. Точно призналась…

— Если возникнут трудности, помните обо мне…

Он резко выпустил ее руку, развернулся и вышел.

Дверь хлопнула.

Рита еще постояла, прислонившись спиной к косяку, провела по горячему лбу прохладной ладонью, пытаясь успокоить мысли, и только после того как справилась с собой и стала прежней Ритой, она вернулась в комнату и включила компьютер.

«Предавать, унижать, бить в спину — это ненормально…»

Но это — в порядке вещей, возразила она мысленно ему.

Она начала набирать текст — в слабом освещении настольной лампы мелкие буквы расплывались, приходилось напрягать глаза.

«Он взял со стола пистолет.

— Ну, козел, прощайся со светом белым, — зловеще протянул он».

Рита вздохнула, убирая со лба прядь упавших волос. Губы беззвучно шевелились, повторяя грубые и мертвые слова. У писателя Андрейчука был вот такой бзик — писал на бумаге, по старинке, а так как сей писатель был печатающийся, периодически требовались Ритины услуги как наборщицы.

«Наборщица-уборщица<style name="216pt">»</style>, — пошутила Рита.

Слова казались ей тяжелыми, но кому-то это нравилось. Она не знала, кто будет читать подобное, — но несколько раз, останавливаясь у книжного развала, Рита с удивлением узнавала, что книги Андрейчука раскупаются. А ее любимый Торнтон Уайлдер лежит, никому не нужный. И Павича особенно не берут. Вот Андрейчук расходится, а эти нет.

«Настанет время — и все будут думать, что вот эта смурь и есть настоящая литература, — подумала она. — Вообще-то беллетристика происходит от французского — изящная словесность. Только словесность в грубых руках каменотесов теряет изящность. Хорошо, что я не писатель…»

Всего лишь уборщица-наборщица.

Едина в трех лицах: то ночной диджей, то голос Джульетты, чистящей сантехнику, то соучастник «великого творчества», пытающегося заставить литературу зависеть от обывательского разумения, какой ей должно быть…

— И — что самое главное, нигде нет моего лица, — сказала она. — Как ни посмотри, нигде нет меня… А есть ли я вообще в этом мире?

Она отключилась. Набрала пять страниц текста и поняла, что больше не может. Или свалится со стула и заснет прямо на полу, или уткнется носом в монитор. Результат будет один и тот же…

— Всю работу не переделаешь, — вздохнула она. — Пускай Андрейчук ругается… Я же не автомат.

Рита выключила компьютер, нашла в себе еще немного сил, чтобы стащить одежду, — и упала на кровать.

— Ну и денек сегодня выдался, — прошептала она. — Одно слово — выходной!

Глава пятая

СНЫ О ЧЕМ-ТО БОЛЬШЕМ

Виктор проснулся рано.