– Да-да, конечно, приятель, разумеется, – ответил Джек и, кивнув всем на прощание, поднялся со своего места и направился к двери – однако прежде обменялся вопрошающим взглядом с Митти. Далее последовал короткий разговор между Хельгой и Митти на немецком языке, суть которого заключалась в том, что Митти спрашивала Хельгу, не возражает ли она против того, что останется в компании единственной женщиной. Особого восторга по этому поводу Хельга не испытывала, но она была взрослой девочкой, и давно установившееся правило гласило, что в подобных пиковых ситуациях каждая женщина делает свой выбор сама. Хельга ответила Митти, что если она хочет пойти с Джеком, то пусть она так и поступает, но только пусть завтра с утра обязательно позвонит и даст ей полный отчет.

– Ты тоже, – ответила Митти по-английски, – только, пожалуйста, не очень рано.

Джек ждал ее у дверей. Митти подхватила свою курточку, и оба они покинули бар. На улице Митти взяла Джека под руку, и они пошли по заснеженным улицам. Митти дрожала. Ее коротенькая юбочка и кожаный, с «мокрым» эффектом пиджачок были плохой защитой от холода. Джек положил руку ей на плечо. Большинство мест в городе было уже закрыто, но через некоторое время они все-таки отыскали в подвале одного из домов маленький марокканский ресторанчик под названием «Казбах». Его клиентура состояла в основном из северных африканцев, экономических иммигрантов, которые были темой многих негодующих разговоров в городе.

На сей раз, однако, темпераментные чернокожие люди и их неожиданные гости обменялись улыбками, и Джек с Митти спокойно уселись за свободный столик и принялись уплетать свой кус-кус, жаркое из ягненка и запивать все это пивом.

– Так ты действительно, оказывается, хотел есть? – спросила его Митти.

– Конечно, а что же еще?

Оба они прекрасно знали, что же еще. Митти не ответила и только кокетливо взглянула на свою еду, а затем снова на Джека, что можно было счесть вполне недвусмысленным ответом. Глаза у нее, в сущности, были очень красивые, и если бы не этот смехотворный пиджак, она бы выглядела совсем не такой уж крутой и агрессивной. Даже огромная копна волос на ее голове вдруг стала казаться Джеку гораздо мягче и симпатичнее.

Они покончили со своей едой и отправились в маленький отель, где занялись любовью. Но уже с самых первых минут Джек понял, что лучше бы они этого не делали. Митти ему нравилась: она была милой девочкой и, несмотря на всю свою ужасную косметику, очень хорошенькой, но правда заключалась в том, что она не была в его вкусе. Частично все объяснялось ее запахом. На теле Митти не оставалось ни одного места, которое не было бы облито и обработано всякими душистыми жидкостями и антиперсперантами. Она могла трахаться целый год с кем угодно и сколько угодно и при этом вообще не потеть. За что ни схватись на ее теле, все у нее было пропитано и отдавало всевозможной химией: и всклокоченные, сожженные разными красителями волосы, и шея, и этот опереточный блеск на губах, и обработанный специальным спреем бюст – даже промежность ее была облита дезодорантом, так что естественный сексуальный запах ее был в корне истреблен и на его месте воцарился какой-то мускусный напалм. Едва успев раздеть Митти, Джек заработал себе головную боль и аллергический насморк. С таким же успехом они могли заниматься любовью на прилавке парфюмерного магазина. В горле у Джека першило, причем так сильно, что зуд в горле не проходил у него весь следующий день, как будто он выпил бутылку лосьона после бритья.

Конечно, Джек был джентльменом и постарался выполнить свой сексуальный долг как можно лучше, но оба они с самого начала прекрасно поняли, что сердце его не участвовало в этом.

Через некоторое время они сдались, снова оделись, и Джек на такси отвез Митти домой.

На прощанье он ее поцеловал и отправился к себе на базу, чувствуя себя одиноким и несчастным едва ли не сильнее, чем до этого приключения.