Что-то происходит… что? Ей вдруг стало жарко. Попробовала пошевелиться, и показалось, что каменные объятия немного ослабли. Почему она вся мокрая? Неважно…

Анна подогнула ногу, нашла упор, выдохнула, что есть силы и продвинулась вперед. На дюйм, потом еще на один. Здесь совсем чуть-чуть, но просторнее, и она может сделать глубокий вдох. Еще один дюйм. И еще один И только запах, знакомый запах напомнил, чему обязана она спасением.

Материнское молоко. Грудь не выдержала напора скопившегося и не сцеженного молока. Она стала меньше, и Анна Стина сумела выскользнуть из каменных тисков.

21

На выходе из туннеля тоже совершенно темно. Но это другая темнота, хотя и не менее отвратительная. По-видимому, с тех пор как Анна Стина перетащила в подвал останки Альмы Густафсдоттер, сюда ник го и не заходил. Посчитали, что это труп самой Анны Стины. Число беглянок сравнялось с числом погибших, на том и успокоились. Трупного смрада уже не заметно, но протухшие овощи в бочках воняли так, что Анна Стина зажала нос и постаралась дышать ртом. Она нащупала полопавшиеся, кишащие мокрицами мешки. Какие-то летучие насекомые, перепуганные неожиданным вторжением, то и дело натыкались на ее голое тело и в ужасе отскакивали. Память об этом омерзительном подвале, которую она уже больше года старалась вытравить, вспыхнула с новой силой.

Но медлить нельзя. Быстро оделась в темноте, сориентировалась, где должна быть дверь, — но двери на месте не оказалось. Пошла на ощупь вдоль стены и все же нашла. Прислушалась.

Тишина. Прядильный дом спит.

Поднялась по лесенке на первый этаж. Над головой, на втором этаже — комнаты пальтов. Прислушалась — отдаленный хоровой храп. Попробовать открыть ключом дверь? Страшно… сначала лечь на пол и заглянуть в щель под дверью.

Ни звука, ни огонька.

Ключи туго спеленаты тряпкой, чтобы не гремели. Попробовала один, другой. Подошел третий, хотя и с трудом. Дюлитц все рассчитал — замки старые и мало чем отличаются друг от друга.

Здесь какая-то контора. Беспорядок. На полках — навалившиеся друг на друга толстые папки. Воздух, как часто бывает в помещениях, где хранятся бумаги, — сухой и пахнет пылью. Еще одна дверь, еще один ключ. Выход на другую лестничную площадку. Глаза понемногу привыкли к темноте, она кое-что начала различать. На той стороне холла — временное убежище новой заключенной, бывшие покои безумного пастора Неандера.

Впервые она не смогла подобрать ключ. Пробовала один за другим, пока не сообразила, что дверь попросту не заперта. Слегка приоткрыла — на каменный пол вылетела стрела света.

Пленница не спит.

Сидит у резного туалетного столика перед зеркалом в отделанной сусальным золотом раме и расчесывает волосы. Поворачивает голову направо, налево — видно, оценивает, насколько пострадала ее красота за год в тюрьме. Время от времени откидывает голову — смотрит, исчезает ли неопрятная складка на шее.

Анна Стина остановилась в нерешительности. Как прервать молчание? Так ничего и не придумала — узница ее опередила.

— Почему ты меня беспокоишь? Ты что, не знаешь, который час? Глубокая ночь!

Магдалена Руденшёльд заметно недовольна.

— Что это значит? Мне лгут в лицо! Ульхольм поклялся всем, что мог придумать! Обещал избавить меня от встреч с… неужели недостаточно, что меня заперли с потаскухами и бродягами? И все ради того, чтобы унизить! Зачем ты пришла? Хочешь что-то украсть? Или потом хвастаться подружкам по несчастью, что видела не кого-нибудь, а саму Маллу Руденшёльд?

Анне Стине стало очень обидно.