Насквозь провоняли самогоном и табаком. С тяжелого похмелья — но не все. Есть и такие, кто уже успел хлебнуть с утра, подлечиться. Походка неверная, вот-вот рухнут.

Долго и бестолково заключенных собирают в строй. Начинают выкликать имена. Путают фамилии, то и дело возникает короткая суматоха, быстро, впрочем, угасающая: женщины сами подсказывают свои имена.

Анна Стина лихорадочно ищет глазами группу узниц, которым раздают корзины, — их наверняка направят на работу в саду. Тех, кто получит свой кусок хлеба не в общем зале, а там, за воротами. Некоторые с еле заметным удивлением смотрят на ее босые ноги — она оставила башмаки в подвале. Но тут же равнодушно отводят глаза. В Прядильном доме мало кто интересуется подругами по несчастью, у всех по горло своих забот.

Пальт крутит на пальце большой ключ от ворот. На плацу остается только небольшая группка с корзинами. Остальные торопливо идут в зал — поесть. Внезапно одна из уходящих останавливается. Старая, с обезображенным лицом, ноги и руки такие тонкие, что напоминают раздавленного паука. Уставилась на Анну Стину, захлопала глазами и показала костлявым пальцем.

— Вон та. Ее там быть не должно.

Пальт хватает старуху за ухо и пытается увести, но она непреклонна.

Не привыкший к сопротивлению пальт растерялся и отпустил ухо. Женщины рядом с ней расступились — сработал укоренившийся инстинкт самосохранения.

Палец повис в воздухе.

— Вон та. Ее там быть не должно, — повторила старуха. Подошли другие пальты с намерением отчитать незадачливого коллегу — они не успели опохмелиться и их выводила из себя непредвиденная задержка.

— Это же Анна Стина Кнапп! — Неожиданно взвыла старуха. — Анна Стина! Которая исчезла! Вернулась! Ума не приложу — как она здесь оказалась?

По толпе женщин словно ветерок прошел.

— Вроде никого вчера не привозили! — Один из пальтов озадаченно пожал плечами, потер небритый подбородок и сплюнул табачную жижу.

— Петтерссона, что ли, позвать… — предложил другой.

— Будить его в такую рань охотников мало…

Послали самого молодого. Тот, проворчав что-то, поплелся в дом.

Наступило тягостное молчание. И опять его нарушил скрипучий голос:

— А мне-то что-нибудь полагается? — спросила старуха у одного из пальтов. — Благодарность… или что-то из жратвы?

— Благодарность ты уже получила. — сплюнул пальт.

— Какую еще благодарность?

— Надо было бы съездить по уху, как только пасть открыла. Чтобы не лезла, куда не просят. А я не съездил. Вот тебе и благодарность.

Пальты захихикали — оценили остроумие. Тот гордо оглянулся.

— А что это за карга? — спросил один из них.

— А ты не знаешь? Если и впрямь не знаешь, ты, Сёдеръельм, у нас один такой. Мы называем ее Эрссон-на-Коленях. После того как старшой пригласил ее на танцы, не напряла ни одного мотка. Петтерссон… — Пальт ухмыльнулся. — В первый же день! Только привезли — и здрасьте-пожалуйста. Чем зарабатывает на жратву, спросишь? Между прочим, ты бы оказал ей услугу, если б и в самом деле врезал. Выбил бы пару передних зубов, у нее, глядишь, и дела бы пошли получше. Получила бы хлебные крошки вместо корки… и сам, глядишь, порезвился.

Сёдеръельм осклабился.

— А кто ее захочет… Это уж вы сами решайте, козлы.