Анна Стина не верила своим глазам.

Это же Карин Эрссон! Ее выдала Карин Эрссон, Драконша, ее ровесница! Их вместе сюда привезли прошлой весной. Волосы выпали, а те, что остались, совершенно седые. Вся в рубцах и морщинах… Боже, как отощала… кожа, кажется, натянута прямо на кости.

Драконша, не обращая внимания на насмешки, злобно ухмыльнулась.

— Анна Стина Кнапп?

Но имя ее произнесла вовсе не Карин-Драконша Эрссон.

Ее имя произнес Петтер Петтерссон. И Анна Стина поняла: дни ее сочтены.

23

Она пятилась к колодцу, пока не уперлась спиной в каменную кладку. Обернулась и покосилась на колодец… многие из узниц, особенно поначалу, подходили и заглядывали. Не одной ей приходила в голову мысль — что лучше? Несколько секунд отчаянной борьбы за жизнь в ледяной могиле колодца или долгая, мучительная смерть у прядильного станка? Но увы; надежда мгновенно сменялась горьким разочарованием: в колодце в четырех локтях от края натянута сеть из канатов. Не дотянешься. Ячейки достаточно широки, чтобы пропустить трубы насоса, но покончить счеты с жизнью — нечего и думать: будешь биться на этой сетке, как рыба в подсачке. Простое, но действенное средство отпугнуть возможных самоубийц.

Петтерссон подошел вплотную и положил тяжелую руку на шею. Анна Стина посмотрела в маленькие, с кровяными прожилками глаза, и ей стало по-настоящему страшно. В них не было ни злобы, ни даже похоти. Пришло на ум слово «вдохновение». Обращенные к Всевышнему глаза религиозного фанатика.

Пальцы его почти сошлись на шее, но он вовсе не собирался ее душить; просто хотел убедиться — нет, глаза его не обманывают. Рука Петтерссона заметно дрожала. Наконец он словно очнулся и разжал руку.

— В карцер! — скомандовал он. — Попозже сам с ней займусь, после переклички.

Два пальта грубо ухватили Анну Стину под руки и под гомон собравшихся оттащили в чулан. Карцером его называли больше для важности: обычный продуктовый чулан. Обыскали — и тут же, разумеется, нашли и письмо Магдалены Руденшёльд, и выданную Дюлитцем связку ключей. Толкнули на соломенную подстилку и ушли.

Окна нет. Вытянуться на полу невозможно — упираются ноги. Этим так называемым карцером пользуются нечасто: в случае истерических припадков ярости, к примеру. Пусть каменные стены принимают на себя бессильную ярость, удары и проклятья; к утру припадок, как правило, проходит. А то бывает— надо напомнить непокорной узнице, где и почему она находится. Ночь в карцере, страх и голод уже с вечера наводит преступницу на мысль о преимуществах хорошего поведения, послушания и неуклонного соблюдения установлений Прядильного дома. На стенах выцарапаны непонятные, продиктованные отчаянием знаки, даже чей-то ноготь застрял в щели камня. Клочки соломы на полу остро воняют мочой: горшка нет, узнице, чтобы справить нужду, предоставлено выбрать любой приглянувшейся угол.

Петтерссон не торопится. Чувство времени в карцере наверняка подводит, но наверняка уже рассвело.

А Петтер Петтерссон бродит по двору. Широкую грудь его распирают сладкие ожидания. И он, к радостному удивлению пленниц, в хорошем настроении. Раздает, как всегда, оплеухи направо и налево, но не так свирепо, как обычно, а вполсилы. Иногда ограничивается замахом и с насмешливым удовольствием смотрит на втянувшую голову в плечи жертву. Как хорошо все складывается в этом лучшем из миров… Назойливый инспектор Бьоркман исчез еще в прошлом году, уехал в Саволакс, поменялся должностями с тамошним бухгалтером Бенгтом Круком. Тут же поползли слухи, что Бьоркман так ни разу и не появился на службе, мастерски распределил свои обязанности между подчиненными и решил, что его образцовая лень — прекрасный повод повысить себе жалованье.