Пальты… несмотря на всю отчаянность ее положения, противостоять искушению Анна Стина не смогла.

Единственная возможность. Она начала на ощупь подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке. Спальня пальтов пахнет, как свинарник. От храпа даже стекла в окнах дребезжат. На столе угадываются бутылки и стаканы. Воздух тяжелый — адская смесь самогона, пота и кишечных газов.

Не успела сделать и шага, как на ближайшей койке произошло движение. Спящий пальт сел в кровати и уставился на нес невидящими глазами. Спина прямая, как кочерга.

— Шел бы ты к дьяволу, Нюблум, — пробормотал он громко и невнятно, как почти всегда говорят люди во сне, — у меня свободная ночь. Найди кого другого.

И так же мгновенно, как вскочил, рухнул и огласил комнату звучным храпом. Анна Стина постояла несколько мгновений, подождала, когда перестанет колотиться сердце, чуть не выскочившее из груди от ужаса. Сделала шаг — и опять. Тот же беспокойный пальт. На этот раз, слава Богу, не вскакивал, только повернулся на другой бок.

— Слышь ты, Нюблум! Видок у тебя — мало кого не стошнит.

Она тихо шла от койки к койке, пытаясь разглядеть лица. Не так-то просто. В спальне, несмотря на количество народа и тяжелый воздух, вовсе не жарко, и многие спят, накрывшись одеялом с головой. Торчит только шевелюра — поди определи. Либо ждать, либо зайти с другой стороны.

И все же нашла. В самой глубине спальни. Вот он лежит, полуоткрыв рот, струйка слюны на подбородке. Лицо, которое она видела в последний раз в подвале, в медленных адских отсветах от раскуриваемой трубки. Юнатан Лёф, отец ее детей. Похожи ли дети на него? Глаза приноровились к темноте, кое-что все же видно. Да… похожи. Особенно Карл.

Анна Стина спиной, на цыпочках, покинула спальню и спустилась вниз.

Скоро уже утро. Что ж — чему быть, того не миновать. Все равно другого выхода нет: смешаться с толпой узниц и надеяться, что тебя не опознают. По утрам, конечно, всех собирают во дворе для переклички. Но цель-то у них одна — проверить, все ли на месте. Если кого-то не хватает, начинается суматоха, это да; но кого волнует одна лишняя? Все на месте — и ладно. А дальше… что ж — дальше. Смирных, а также тех, чей срок подходит к концу, часто посылают работать в сад, а иногда даже и в город — скажем, за дровами или провизией. Пальты ленятся работать грузчиками. Если Анне Стине удастся потихоньку смешаться с такой группкой и пройти через ворота — никто и не заметит, как она исчезнет.

Из сада появился колеблющийся свет: ночной охранник. Дождалась, пока пройдет мимо, и рванулась к углу Прядильного дома — туда, где когда-то стояла ее койка. Торопливо открыла замок — на удивление, подошел первый же ключ. Она посчитала это хорошим знаком, проскользнула между составленных в центре зала прядильных станков, легла на первый же свободный топчан и заснула беспокойным сном.

Утренний колокол возвестил начало нового дня. Все знакомо. Она уже на ногах, словно и не было этих месяцев. Женщины застилают койки — и она тоже. Слава богу, не забыла, как это делается. Через несколько минут слышен звук поворачиваемого ключа.

— Перекличка! — Знакомый, хриплый и равнодушный голос надзирателя.

Заключенные тянутся во двор. Она — одна из многих.

Дело идет медленно. Надзиратели раздражаются, толкают нерасторопных. Те же, что и тогда, — но и другие. Ей словно подменили зрение. Анна Стина видит пальтов совсем другими глазами. Раньше она, парализованная страхом, ничего не замечала — а теперь взгляд ее изменился. Сборище человеческих отбросов, она таких и на порог «Мартышки» не пустила бы. Несчастные, изуродованные войной, пропащие… падшие люди. У кого-то выбит глаз, у другого волочится нога.