7

Кардель несколько раз грохнул в дверь вновь обретенной дубовой рукой — уже на следующее утро протез лежал у него на пороге. Постучал — и с удовольствием ощутил его успокаивающую тяжесть. Перепуганные уличные озорники кое-как отмыли протез в грязной воде. Но, к неудовольствию Карделя, кто-то из них острием ножа выцарапал на деревянной ладони изображение мужского органа. Отмыть его, разумеется, не удалось, а скрести ножом не решились.

Постучал еще раз — и опять никто не ответил. Приложил ухо к филенке и услышал храп.

Вдова Бергман долго не соглашалась открыть дверь своим ключом. Только когда Кардель намекнул, что пришел по поручению полицейского управления, порылась в кармане, достала гремучую связку ключей и с невероятной медлительностью начала пробовать один за другим, пока не нашла нужный.

В нос ударил хорошо знакомый запах. Раньше даже казалось: это не посторонний запах, а уже его собственный. Запах дешевого кабака, где трактирщики торопятся поскорее напоить гостей, в надежде, что те не заметят ни месяцами не метеные полы, ни пропитанные остатками пойла опилки, ни застоявшегося запаха мочи — посетители терпели до последнего, а когда терпеть уже не было сил, опорожняли пузырь рядом с бочкой, за которой сидели. Тут же рядом блюют перепившие…

Он прикрыл дверь, оставив маленькую щелку, и поблагодарил хозяйку. Решил избавить ее от зрелища безжизненного тела постояльца.

— Мой приятель маленько… переосвежился. Позвольте мне позаботиться, чтобы он привел комнату в порядок. Он вам должен за комнату?

— Нет… до воскресенья все уплачено.

Бутылки валялись повсюду. Единственное, что доказывало, что перед ним не покойник, — хриплое, булькающее дыхание Эмиля Винге. Он валялся на полу — хотел, видно, лечь, но промахнулся. Ему еще повезло, отметил Кардель со знанием дела. Во-первых, от всего того, что из него вылилось, не пострадал матрас, а во-вторых, каким-то чудом ему удалось приземлиться на живот — иначе непременно бы захлебнулся собственной рвотой. Он поднял руку бесчувственного Винге и отпустил. Рука с противным стуком упала на пол. Незначительное событие ни на секунду не привлекло внимания обладателя этой неживой руки.

Кардель осмотрелся. С чего-то надо начинать. Собрал бутылки в корзину, в которой, судя по всему, Винге их сюда принес. Вылил в окно переполненный горшок — непростая задача, поскольку ночной сосуд был почти такого же размера, что и отверстие, которое даже и окном назвать трудно. Что-то вроде пушечной бойницы на корабле. Переложил хозяина на постель. Это оказалось куда легче, чем он предполагал. Как и Сесил, Эмиль был на удивление тощ— кожа да кости. Кое-как пристроил его голову на подушку, стянул через голову рубаху, намочил тряпку и отпер следы неоднократных извержений.

Осталось сделать то же самое с полом.

Закончив приборку, он взял с собой ключ постояльца и ушел.

Вернулся через час. Постучал в дверь фру Бергман и вручил ей два риксдалера.

— Господин Винге просил передать — он задерживается самое малое на месяц.

Прошел в комнату. Разложил на столе все, что принес. Несколько бутылок. Чистую воду. Связка лучины, огниво. Хлеб, сыр, цельная копченая баранья нога, которую почему-то называют скрипкой, — хватит на несколько дней, если не обжираться.

Дело шло к полудню. В комнате душно и темно. Стекло в окне-бойнице вмуровано намертво — ни проветрить, ни впустить побольше света.

Кардель критически оглядел комнату, уселся на стул с ручками — из тех, что принято называть «густавианскими», — и отстегнул протез. Надо дать культе отдохнуть. Засунул в рот щепоть табака и начал жевать, заставляя себя не торопиться. Время от времени сплевывал в банку и продолжал жевать.

Он ждал.